Цитаты из книг автора «Стендаль (Мари-Анри Бейль)»

XXXV. Гроза Даруй мне, господи, посредственность. Мирабо

– Предоставь мне вести все наши дела! – воскликнула она, бросаясь к нему на грудь и сжимая его в своих объятиях. – Ты ведь знаешь, что я только поневоле расстаюсь с тобой. Пиши на имя моей горничной, только адрес пусть будет написан чужой рукой, а уж я буду писать тебе целые томы. Прощай! Беги! Это последнее слово задело Жюльена, но он все же повиновался. «Как это так неизбежно случается, – подумал он, – что даже в самые лучшие их минуты эти люди всегда ухитряются чем-нибудь да задеть меня».

«Держать ее в страхе! – вдруг воскликнул он, далеко отшвырнув книгу. – Мой враг только тогда будет повиноваться мне, когда он будет страшиться меня: тогда он не посмеет меня презирать». Он расхаживал по своей маленькой комнатке, совершенно обезумев от счастья. Сказать правду, счастье это происходило скорее от гордости, нежели от любви. «Держать ее в страхе! – гордо повторял он себе, и у него были основания гордиться. – Даже в самые счастливые минуты госпожа де Реналь всегда мучилась страхом, люблю ли я ее так же сильно, как она меня. А ведь здесь – это сущий демон, которого я должен подчинить себе, – ну, так и будем

«Держать ее в страхе! – вдруг воскликнул он, далеко отшвырнув книгу. – Мой враг только тогда будет повиноваться мне, когда он будет страшиться меня: тогда он не посмеет меня презирать». Он расхаживал по своей маленькой комнатке, совершенно обезумев от счастья. Сказать правду, счастье это происходило скорее от гордости, нежели от любви. «Держать ее в страхе! – гордо повторял он себе, и у него были основания гордиться. – Даже в самые счастливые минуты госпожа де Реналь всегда мучилась страхом, люблю ли я ее так же сильно, как она меня. А ведь здесь – это сущий демон, которого я должен подчинить себе, – ну, так и будем подчинять!» Он отлично знал, что завтра, в восемь часов утра, Матильда уже будет в библиотеке; он явился только к девяти, сгорая от любви, но заставляя свое сердце повиноваться рассудку. Он ни одной минуты не забывал повторять себе: «Держать ее постоянно в этом великом сомнении: любит ли он меня? Ее блестящее положение, лесть, которую ей расточают кругом, все это приводит к тому, что она чересчур уверена в себе». Она сидела на диване, бледная, спокойная, но, по-видимому, была не в силах двинуться. Она протянула ему руку: – Милый, я обидела тебя, это правда, и ты вправе сердиться на меня. Жюльен никак не ожидал такого простого тона. Он чуть было тут же не выдал себя. – Вы хотите от меня ручательства, мой друг? – добавила она, помолчав, в надежде, что он, может быть, прервет это молчание. – Вы правы. Увезите меня, уедем в Лондон… Это меня погубит навеки, обесчестит… – Она решилась отнять руку у Жюльена, чтобы прикрыть ею глаза. Чувства скромности и женской стыдливости вдруг снова овладели этой душой. – Ну, вот, обесчестите меня, вот вам и ручательство. «Вчера я был счастлив, потому что у меня

Он уже готов был сдаться. «Одно неосторожное слово, – подумал он, – и опять наступит для меня бесконечная вереница дней невыносимого отчаяния. Госпожа де Реналь находила для себя разумные оправдания, когда поступала так, как ей диктовало сердце. А эта великосветская девица дает волю своему сердцу только после того, как доводами рассудка докажет себе, что ему следует дать волю». Эта истина осенила его мгновенно, и в то же мгновение к нему вернулось мужество.

Винкельман первым заявил, что эрудиция в области искусства и употребление его в воспитательных целях вовсе не различные занятия для разошедшихся аудиторий и целей, но единое занятие, только и создающее аудиторию искусства.

Через несколько часов яркий солнечный свет разбудил его; оказалось, он всю ночь так и просидел за столом. Для него теперь самым мучительным в жизни был момент пробуждения, когда он, только что очнувшись ото сна, заново осознавал свое несчастье.

– Ни за что, ни за что! – испуганно воскликнул Жюльен. – Пусть меня лучше живьем истолкут в ступе! Я не способен сочинить и двух фраз, я совершенный труп, дорогой мой, ничего от меня ждать нельзя. Бросьте меня, я вот здесь лягу и умру на краю дороги.

Тщетно рассудок пытается бороться с подобного рода воспоминаниями, – его мучительные усилия лишь увеличивают их сладостное очарование. Прошли сутки после того, как Жюльен разбил старинную японскую вазу, и можно без преувеличения сказать: несчастнее его не было человека на свете.

с одним чувством, которое некогда владело моим сердцем. Я прошу вас простить мне все те безумства, которые оно заставило меня совершить. И он вышел. – Право, можно подумать, – сказала г-жа де Ла-Моль, когда он удалился, – что господин Сорель очень горд и доволен тем, что он здесь натворил. Эти слова кольнули Матильду в самое сердце. «А ведь это правда, – подумала она, – мама верно угадала; действительно, это то, что он сейчас чувствует». И тут только сразу пропала вся радость, которая до сих пор наполняла ее после вчерашней сцены. «Итак, все кончено, – сказала она себе с видимым спокойствием. – Это будет мне серьезным уроком. Я допустила чудовищную, унизительную ошибку, после этого мне хватит благоразумия на всю жизнь». «Ах, если бы то, что я сказал, было правдой! – думал Жюльен. – Почему любовь, которую пробудила во мне эта сумасбродка, все еще терзает меня?»