Цитаты из книг автора «Стендаль (Мари-Анри Бейль)»

«Видно, мне на роду написано пользоваться этим орудием, – сказал он себе, усмехнувшись. – Вот теперь здесь, как тогда – в Верьере. Но какая разница! Да, там, – вздохнув, прибавил он, – мне не приходилось опасаться особы, ради которой я подвергал себя такому риску.

Он посмотрел на м-ль де Ла-Моль, пытаясь прочесть в ее глазах коварные замыслы ее семьи. Она была бледна, лицо ее было совсем как на средневековом портрете. Никогда еще он не замечал в нем столь возвышенного благородства; поистине она была прекрасна и величественна. Он чуть ли не почувствовал себя влюбленным.

Меня может подстрелить, как воробья, какой-нибудь лакей, и это еще не самое страшное, – меня могут опозорить».

«А что, если вдруг, – промолвил он, уже закрыв свой сундук, – все это у Матильды всерьез? В таком случае я окажусь в ее глазах презреннейшим трусом. Я не могу похвастаться происхождением, мне надо обладать подлинными достоинствами, наличными, не такими, которые основываются на всяких там милых предположениях, а такими, что говорят сами за себя, поступками». Он стал прохаживаться взад и вперед по своей комнате; прошло примерно четверть часа. «Ну что там толковать? – сказал он наконец. – Ясно, что она сочтет меня трусом. И я лишу себя не только самой блестящей красавицы высшего света – так ведь они говорили там на бале, у герцога де Реца, – но лишу себя и несказанного наслаждения видеть, как мне жертвуют маркизом де Круазнуа, сыном герцога и будущим герцогом, таким бесподобным молодым человеком, а ведь у него все преимущества, которых у меня нет: изящное остроумие, знатность, богатство… Всю жизнь меня потом будет грызть раскаяние – не из-за нее, конечно, – мало ли на свете красоток!   …Но честь у нас одна! —

В эти мучительные минуты ужасных сомнений ее стали преследовать мысли о женской гордости. «Все должно быть необычно в судьбе такой девушки, как я!» – вскричала однажды разгневанная Матильда. И тогда гордость, которая была взлелеяна в ней с колыбели, восстала против добродетели.

Выродившийся, скучный век! Что бы сказал Бонифас де Ла-Моль, если бы, подняв из гробницы свою отрубленную голову, он увидел в тысяча семьсот девяносто третьем году семнадцать своих потомков, которые, как бараны, позволили схватить себя, чтобы отправиться через два дня на гильотину?

Боязнь сделать дурной шаг или преступить правила, которые у Келюсов, Люзов и Круазнуа считались священными, не слишком угнетала Матильду; люди этой породы, по ее мнению, не способны были понять ее; она могла посоветоваться с ними, если бы речь шла о покупке коляски или поместья. Она, в сущности, страшилась только одного: как бы ее не осудил Жюльен.

Надо сознаться, взор Жюльена был ужасен, лицо его стало отвратительно, оно дышало откровенным преступлением. Это был несчастный, вступивший в единоборство со всем обществом.

Так-то так! Но один из них может оказаться храбрым малым, да ему еще посулят сотню наполеондоров. Я его уложу на месте или раню, а им только этого и надо. Меня тут же сажают в тюрьму, как полагается по закону, я попадаю в руки полиции, правосудие торжествует, и господа судьи с чистой совестью отправляют меня в Пуасси разделить компанию с господами Фонтаном и Магалоном. И я там буду валяться вповалку с четырьмястами оборванцами… И я еще вздумал жалеть этих людей! – вскричал он, стремительно вскакивая. – А они когда-нибудь жалеют людей из третьего сословия, когда те попадают им в руки?» И это восклицание было предсмертным вздохом его признательности к г-ну де Ла-Молю, которая все еще невольно мучила его.

«Ну что ж, – сказал он с какой-то мефистофельской усмешкой, – значит, я умнее их; я выбрал себе мундир по моде, во вкусе нашего века». И честолюбие его вспыхнуло с удвоенной силой, а вместе с ним и его приверженность к сутане. «А сколько кардиналов еще более безвестного происхождения, чем я, добивались могущества и власти! Взять хотя бы моего соотечественника Гранвеля».