Но есть один шанс. В любом случае шанс нанести изрядный вред.

Агок терпеливо смотрит, как сгущаются тучи. Его люди теперь сплотились вокруг него – окрашенный красным организм, который синхронно дышит, дрожит и выжидает. При каждом движении лопаются маленькие корочки на их обмундировании там, где солнце подсушило грязь. Судя по всему, они сидят в грязи, действительно плавают в нефти. Весь юг плавает в нефти. Стоит на железной руде, на алмазах, на золоте и серебре. Почти чудо, что правительство юного государства вообще продержалось год, пока вице-президент, этот Нуер, не устроил путч. С тех пор половина армии воюет на стороне президента – а он динка, – а другая половина на противоположной стороне. Союзническая верность подвержена колебаниям, рядом с которыми местный прогноз погоды выглядит как железный завет Бога. Олони, например: до недавнего времени еще преданный правительству генерал вооруженных сил, однако преданность ежечасно поворачивается по-новому. Теперь он борется за предавшего вице. Но, может, лишь за себя самого.

«Мы все вышли из зарослей, – думает Агок, – не представляю, что нас отличает от нашего мучителя. Теперь, по крайней мере, мы знаем это. Ничего не отличает. Мы принесли человеческие жертвы за независимость, чтобы узнать, что у нас нет никаких общих ценностей. Потому что союзы формируются из племен, которые исторически пребывают в длительных распрях. Этот континент порождает революции с такой же неизбежностью, как солнце производит тень, как будто мы могли развить чувство самоценности только в вечной оппозиции, и никогда ничто не будет ощутимо лучше. Ну-ну. Разве что для тех, кто поставляет нам оружие. Сует деньги. Способствует смене власти за право бурения и лицензии. Революция и коррупция идут по кругу. Несколько поколений назад нас поработили, теперь мы порабощаем сами себя и делаем друг другу еще хуже, чем нам делали чужие поработители. Никакой ливень не сможет вымыть из земли те потоки крови, которую пролили туда в своей междоусобице Динка и Нуер. Но, может, сегодня мы выиграем небольшой бой, чтобы покончить с большим».

Он подал знак своим людям.

* * *

Пригнувшись, с ружьями на изготовку, они выступили из укрытия леса на равнину.

Над ними по краю гремучего водного фронта, в котором теперь виднелись вялые всполохи, катилось солнце. Его лучи въедались в угрожающую черноту, как будто имели силу разрушить ее. В последней демонстрации своей мощи оно подняло завесу испарений выше и сомкнуло ее над головами солдат. В туманном мареве неистово играл его свет, мерцание и блеск, а потом огромная туча заглотила его с банальной небрежностью, устранив из мира все краски.

Моментально похолодало. Дымка стала плотнее. Саванна превратилась в вырезанную ножницами кулису, диораму множества наложенных друг на друга слоев. Оттенки серого создали театральную глубину. Антилопы, бегущие по левому краю поля зрения под деревьями, белоухие кобы с характерным окрасом рогов, стали лишь эскизами, одними очертаниями, без наполнения. В дымной «прачечной» трудно оценить расстояния, но Агок знал эту местность. Недалеко отсюда он вырос – одна из причин, почему он командует отрядом. Дорожные приметы ему знакомы, прежде всего колоссальные баобабы, хлебные деревья обезьян. С широкими стволами и разлапистыми ветками, их можно принять за вылезших из земли спрутов, от окостенелых щупалец которых отрастают щупальца поменьше и отростки совсем мелкие. На некоторых недавно появились листья, от этого деревья стали больше походить на себя и меньше на чужеродного кракена, однако впечатление причудливости оставалось. Сам черт, гласит легенда, посадил баобаб, причем корнями вверх. Почему? Потому что черт так и делает.

Агок скривил рот. Единственно чертовским в баобабе было свойство его цветов источать интенсивную трупную вонь. Ее любят летучие собаки, которые ночами слетаются сюда стаями для опыления.

Он проверил на своем ремне оснастку: нож, фляжка с водой, боеприпас. Поле солдат расходилось, об этом они договорились заранее. Каждый использовал ближайшее укрытие. Пробежать немного вперед и замереть в простреливаемой траве, за кустом, у подножия акации. Пригнувшись, сделать еще одну перебежку. Несмотря на тяжести, которые они несли с собой: взрывчатку и запал, гранаты, провиант, – они двигались с бесшумной элегантностью. Над ними громоздились и ворочались апокалиптические тучи, извивались в судорогах, провисали, вздрагивая от электрических вспышек.

Застучали по равнине первые капли. Стремительно упала видимость. Агок различил вдали силуэты слоновьего семейства, потом и они растворились в дымке. Мужчины быстро продвигались вперед. Еще несколько сотен метров – и начнется мягкий подъем, чтобы тут же снова опуститься к реке. На холме сплеталась густые высокие заросли. Агок не сомневался, что подразделения Олони залегли в кустах на другом берегу, но, несмотря на огромную численность, они не могли быть одновременно всюду. Останутся и неохраняемые проходы. Пути для призраков, чтобы извернуться. Чтобы потом напасть на ополченцев сзади…

«Нет, – одернул он себя. – Пусть эта мысль и соблазнительная, мы будем действовать по плану, избегая прямого столкновения. Насколько возможно».

Дождь уплотнился, заштриховал парней справа и слева от Агока. Размазал ландшафт, людей, животных в монохромную акварель, в сливающиеся тени на сером теперь экране тумана. У подножия возвышенности обрисовался могучий баобаб, возрастом в тысячу лет, а то и больше. Титаническим жестом его корявые ветки обнимали облака, заполнявшие его чердак. Баобабы, эти живые резервуары, накапливают несметный запас воды на сухое время года. Потом приходят слоны, обламывают кору, пробивают глубокие дупла в стволе, чтобы добраться до водоносных волокон. Их разрушительная работа превращает баобабы в норы для жилья и детенышей других животных; как и в каждом существе, здесь гнездятся паразиты, прорывают свои туннели и ходы в чужой ткани и медленно пожирают своего хозяина изнутри.

Разумеется, Агоку был знаком и этот баобаб, ствол которого у основания был метров тринадцать в обхвате. Он направлялся к нему, тогда как дождь все плотнее перекрывал видимость, а почва затягивалась вязким, чавкающим слоем. Что-то заставило его остановиться.

* * *

Поток уже приобрел характер водопада. Он шумел у него в ушах и в мозгу, перекрывая все прочие шумы, однако посреди этого гула Агоку почудился – нет, ему не показалось – слабый крик. Скорее, начало крика, тотчас задушенного. Кричал человек. И кто-то – что-то – его задушило.

Он проморгался, вытер воду с глаз. Здесь водятся львы, но их нападения редки. И леопарды, и гиены бегают здесь, по саванне, охотятся на зебр, на буйволов и кобов, пытаются время от времени украсть молодняк из стада кочевников. Такие трагедии случаются, но в целом дикие звери все-таки держатся среди своих. Все остаются сыты – кроме людей, поскольку нескончаемые битвы не дают крестьянам посеять зерно. В одном из самых плодородных районов Африки голод приобрел исторические масштабы, но животные как-то выживают.

Где его люди?

Вот. По крайней мере несколько у него на глазах. Они то исчезают, то снова появляются. Один прошел прямо перед ним, расплываясь, как чернильное пятно, на фоне распростертой массы баобаба. И исчез. Просто так, с глухим чавканьем, как будто разорвалось что-то мягкое и сырое.

Агок развернулся, следуя древнему импульсу защититься от возможной угрозы сзади и оценить расстояние до возможного преследователя, а человек был уже прямо перед ним…

Что? Нападение?

Адреналин так и брызнул в его мускулы. Ствол мозга стремительно выдал ему череду решений, целый эволюционный каталог. Агок мог гордиться своими рефлексами. В любой знакомой ситуации он действовал бы целеустремленно, вот только не просматривалось здесь никакой цели – если вообще что-то требовало реакции. Или он стрессует из-за обмана органов чувств?

Что именно вызвало его тревогу? Совсем ничего. Крик? То был попугай ара. Мужчина перед ним? Тот упал. Сейчас вскочит и побежит дальше, согласно стратегии, которую Агок влил своим парням в мозги.

Он ждет.

Никто не вскочил.

Зато из тумана донесся новый крик, протяжный и едва терпимый. Выражение крайнего ужаса взвинтилось до пронзительного крика перед тем, как резко оборваться. В тот же момент интенсивность дождя ослабла, и Агок смог это услышать.

Он слышит это совсем отчетливо – другой шум.

В накатывающем страхе, мучительно стыдном для дистанцированной части его самого, он пускается бежать в сторону баобаба, поскальзывается и вытягивается во весь рост в грязи. Удар падения вышибает воздух из его легких. Он пытается подняться, но не на что опереться. На секунды у Агока возникает ужасное чувство, что разбухшая почва, словно голодное слепое существо, ползет по нему вверх, впивается липкими конечностями в его тело и затягивает его глубже в свое увлажненное дождем нутро. Потом ему удается подняться на ноги, и он, спотыкаясь, бредет в сторону баобаба и лежащей позади него кромки леса. Догадки шепчут в его голове, спорят, какое место было бы для него сейчас безопаснее – непроходимые заросли на гребне, нет, лучше вырубленное слонами дупло в баобабе, хотя он окажется здесь в ловушке, но, судя по всему, здесь теперь все стало ловушкой, в то время как этот шум…

Это не просто какой-то шум. Это сумма многотысячного явления – что-то вроде порхания, только не как у птиц, – другие, чужеродные колебания, незнакомые проявления – набухая…

Он побежал быстрее.

То, что здесь приближалось, надвигалось сквозь марево тумана с силой сдвигающейся границы, коротко раскрывшейся – словно по воле неземного режиссера, который хочет, чтобы Агок успел заглянуть за нее, – чтобы тут же снова сомкнуться, потому что его рассудок едва ли в состоянии переработать увиденное и он, вероятно, сойдет от этого с ума. Крики его парней теперь доносятся со всех сторон. Агок слышит, что они умирают, снова теряет опору и в падении замечает, как валы тумана расходятся и становится видна лиственная крона баобаба. Наружное плетение пронизано коконами, искусными предметами невероятно тонкого плетения, в которое их конструктор включил и листья. Это ткачи-муравьи, которые сооружают свои гнезда в кустах и кронах деревьев. Каждый кокон содержит целый народ, собравшийся вокруг своей королевы. Иногда один народ нападает на другой, потом они пожирают своих соплеменников, и это показалось Агоку в полупадении символизацией его собственного истязающего себя народа – с той разницей, что холодный интеллект муравьев знает победителей, а континент, на котором ему не повезло родиться, лишь неудачник.

Он удержался на ногах, учащенно дышит. Пошатываясь, идет к стволу, который с каждым его шагом будто отходит в сторону. Какая-то издевательская игра в прятки. Гниющая растительная слякоть выделяет опиаты удушающей сладости, запах падали баобаба окатывает его сверху. Он галлюцинирует, а может, просто свихнулся от страха. Природа и ее явления знакомы ему с детских дней, что же выбило его из колеи? Что еще это может означать, как не прорыв неведомого, лишенного всякой соотнесенности, и отсутствие всего того, что когда-либо могло отразиться в мире его опыта, так что осталось лишь чувство полного бессилия? Наконец, его пальцы коснулись зазубренной коры, и он повернулся, поправил свою винтовку Heckler & Koch, двигая ее то туда, то сюда. По завихрениям тумана метались тени, безымянные предметы, которые меняли свои позиции быстрее, чем мог уловить глаз. Воздух вибрировал от выстрелов и криков. Он вслепую выстрелил в дождь, опустошил свой магазин, схватился за новый, выронил, упал на колени и, как безумный, шарил среди корней баобаба. Крохотные ножки и щупальца прошлись по его пальцам. Ощупали, деловито пробежались по нему. Во влажных углублениях кишело и шевелилось. На краю поля его зрения, казалось, двигается что-то большое. Когда он глянул туда, там не оказалось ничего, но в его представлении было все.

Гниение и жизнь – это единое. Почва дышит, бронированные войска следуют планам, которые можно разгадать: среди листьев, сорванных бурей, поблескивают тела жучков, поедающих падаль, самки богомола подстерегают добычу, неподвижно застыв. «Они останутся на том же месте, если мы истребим друг друга, – думает Агок. – И никакого времени не пройдет. Дождь смывает всякое время. Мое существование станет меньше, чем было одно мгновение».

Что-то ударилось рядом с ним в ствол дерева. Он повернул голову. Смотрит на этот предмет, и тот, вероятно, смотрит на него в свою очередь. Если это глаза. Точно нельзя сказать. Никогда прежде он не видел ничего подобного.

Эти штуки повсюду.

Костяшки его пальцев напряглись. Он стиснул ружье, как будто оно было перилами, единственным оставшимся барьером между ним и пропастью, которая зияла перед ним. С упорством автоматического радиомаяка его рассудок посылал сигналы: сгруппируйся; прикрой голову локтями; попытайся проникнуть в дупло. Но он слишком растерян, чтобы отвести взгляд.

Поднимает руку, чтобы смахнуть с дерева эту штуку.

Она прыгает на него.

Агок вскрикивает, когда она вцепляется в его нос и моментально скользит по скулам. В панике он пытается стянуть это со своего лица. Оно растопырилось над его левой глазной впадиной, вырвало глазное яблоко и стало пробиваться в его череп. Обезумев от боли и ужаса, Агок зашатался, ноги его задрожали, он опрокинулся навзничь в гнилое дупло баобаба.

Последнее, что он осознал, была волна раскаленной муки, когда следующие штуки налипли на его тело и принялись пожирать его.