Много лет назад в деревне Тай-ди-Кадоре был кинотеатр, и изредка по вечерам дедушка водил меня смотреть кино.
Мы ходили туда пешком.
Какие же это были чудесные времена!
Это происходило нечасто, потому что было роскошью, но порой случалось.
Особенно с приходом весны, когда гора пустела и здесь наверху нас оставалось немного.
Он выходил из спальни уже в шляпе, проверял, найдется ли у него в кармане несколько монет, ласково прощался с бабушкой и говорил мне:
– Пойдем посмотрим, что показывают. Хочешь?
Мне тогда было где-то около пяти лет, и я не мог поверить, что это не сон. Я соскакивал с дивана, кубарем слетал по лестнице, прыгая через ступеньку, и останавливался на крыльце под навесом.
Дедушка, не торопясь, шел за мной следом.
– Беги до ворот и жди меня там. Не переходи дорогу один, – говорил он.
И я послушно делал, как сказано.
Я вприпрыжку мчался к калитке и потом, развернувшись, смотрел, как он идет мне навстречу.
Он шел медленно, плавно и осторожно переставляя ноги, и выглядел всегда элегантно.
При любых обстоятельствах на нем были галстук и пиджак: ремонтировал ли он машину, стриг ли лужайку или просто шел за покупками.
Он не снимал их даже днем, когда после обеда ложился на часик прикорнуть. Кто был с ним знаком, тот знает!
Он не спеша подходил ко мне.
– Будь молодцом, дай мне руку.
И я слушался, потому что так привык.
У него были железные пальцы, плотным кольцом охватывавшие мою руку так, что было невозможно вырваться.
По дороге он внимательно следил, чтобы я от него не ускользнул, потому что, когда рефлексы замедляются, даже самые простые движения становятся невыполнимыми, и он знал, что не сможет догнать меня, если это понадобится.
Так что при виде приближающегося автомобиля его хватка становилась крепче, а дыхание утяжелялось, и он вновь расслаблялся лишь после того, как машина проезжала мимо.
Я вышагивал, перебирая тонкими ножками рядом с казавшимся мне высоченным дедом, и моя голова уже была полна мыслями о фильме.
– Что мы идем смотреть?
– Горы, – отвечал он.
– Ладно тебе, мы же и так все время на них смотрим. – Я весело смеялся. – Правда, что мы увидим?
– Горы. Правда. Очень хороший документальный фильм.
Вершины ему никогда не надоедали.
Из окна дома можно было разглядеть пик Роды, и дедушка в любой день года в точности знал, из какой его точки утром выглянет солнце.
Иногда мы устраивались на подоконнике, и он спрашивал:
– Видишь ту седловину там наверху?
– Какую?
– Вон ту, маленькую, рядом с более высокой вершиной?
– А, да.
– В первый день лета солнце выходит ровно посередине между этими камнями, – говорил он.
И каждый год 21 июня[1] солнце невероятным образом ему подчинялось – точное, как хронометр.
Вот и в тот вечер он так же остановился на полпути.
Был май, и дни уже стали довольно длинными.
– Видишь Монтанель там, наверху? – показал он, вытянув вверх палец и слегка сгибая колени в попытке стать ближе к моему росту.
Я задрал голову.
Конец улицы упирался в пустынное шоссе, сразу за ним начинался лес, а затем горизонт заслоняла отвесная каменная стена, уходящая в небо.
Именно туда и показывал дедушка.
Вершина горы белела последним снегом вперемежку с пятнами зеленых лужаек, расползающимися по ее крутым склонам – в прозрачном воздухе наступающего вечера она виднелась столь четко и ясно, что, казалось, до нее можно было дотянуться рукой.
– Видишь, какая красота? Прекрасное изваяние, сотворенное Господом Богом.
И он снова пустился в путь.
Кинотеатр находился напротив больших зеленых ворот казармы Кальви.
При взгляде на нее сегодня видишь старое заброшенное здание, где обитают одни лишь воспоминания об альпийских стрелках, но в те годы оно бурлило юной жизненной энергией сотен размещавшихся в нем солдат.
Как правило, кинотеатр был битком набит военными в увольнительной, которые толпами торчали здесь, убивая время.
Но только не тем вечером. В кино не было ни души.
Наверное, потому что фильм был документальным.
Не все же питали к горам такую пылкую любовь, какую испытывал мой дедушка!
Хватало и того, что они и так видели их с утра до вечера.
В кассе очереди не было, и мы подошли к окошку.
– Привет, Иво, – поздоровался дедушка.
– Здоро́во.
– Два билета. Для меня и моего внука.
Расплатившись, он подошел к автомату со сладостями.
– Хочешь конфету?
Я радостно улыбнулся.
Он купил две: одну мне и одну себе, потому что сладкое он обожал до безумия.
Жуя конфеты, мы отодвинули тяжелую, бордового цвета занавесь: за ней скрывалась деревянная дверь, распахнув которую, мы вошли в зал.
До начала фильма оставалось несколько минут, и все кресла были свободны.
Мы уселись на последнем ряду, ровно посередине.
Дедушка погладил меня по голове, и вот уже высоко наверху вспыхнул луч проектора и на экране появилось изображение.
Спустя почти полтора часа альпийских лугов, диких зверей, горных ручьев, хищных птиц, облаков и скалистых обрывов фильм закончился – по экрану пошли финальные титры, а в зале зажглись висящие на стенах лампочки.
Мир снова сжался, став крошечным.
Только в этот момент я заметил, что мы были не одни.
Рядов на десять впереди нас, почти в самом центре зала, сидел человек в черном: это был священник, дон Джузеппе.
Взгляд его был устремлен на экран, а сложенные на животе руки сжимали молитвенник.
Посидев еще несколько мгновений, пока глаза не привыкли к свету, он поднялся с места и, пробираясь между неподвижно закрепленными креслами, направился в сторону прохода.
Он шел, согнувшись, держась рукой за спинки кресел, стараясь не зацепиться за сложенные сиденья и не упасть.
Дойдя до конца ряда и полагая, что теперь он в безопасности, он выпрямился и его ноги под рясой сделали последний быстрый шаг с намерением оказаться наконец там, где для них было больше простора.
И как раз в этот момент в пустом зале раздался стук его костей, ударившихся о дерево.
Потом проклятие, которое Господь Бог, разумеется, пропустил мимо ушей.
И потом тишина.
Пострадала коленная чашечка дона Джузеппе, врезавшаяся в спинку последнего в ряду кресла.
Молитвенник упал на пол, и дедушка, уже почти дошедший до массивных дверей из лиственницы, через которые нам предстояло снова выйти на улицу, обернулся.
Священник стоял, согнувшись пополам и держась рукой за колено.
– Пойдем поздороваемся.
Подойдя к дону Джузеппе, дедушка подобрал с пола и подал ему Евангелие.
– Не беспокойтесь, Отец, держите.
– Ах, это вы, Леоне. Спасибо. – И он снова выпрямился. – Мы с вами ровесники, но годы сказались только на мне.
Дедушка улыбнулся, а затем указал на меня.
– Это Франческо, мой внук.
– Сынишка Анджолетты? Ух-ты, какой чудный мальчуган, а ну-ка, покажись.
– Иди сюда, будь молодцом, – подозвал меня дедушка.
Я подошел и вцепился ему в руку.
Священник погладил меня по голове и снова принялся массировать колено.
– Если нужно, мы с удовольствием проводим вас до приходского дома, давайте пройдемся вместе, – предложил дедушка.
Вежливость для него была как запах леса: даже если ты его не чувствуешь, он есть всегда.
– Благодарю вас, но в этом нет необходимости. Сейчас все пройдет. И потом, я должен зайти на кладбище, запереть ограду и почистить кенотаф.
Дедушка кивнул и улыбнулся.
– Ну тогда хорошего вечера. Увидимся на мессе.
Мы вышли из кинотеатра и вдохнули свежий вечерний воздух.
Всю обратную дорогу мы болтали, пока не добрались до дома.
У ворот нас ждала бабушка.
Из окна гостиной падал тусклый свет, потому что бабушка, когда оставалась одна, зажигала только маленькую лампочку, чтобы не расходовать больше необходимого: когда тебе случается пережить две войны, на своем опыте учишься, что тратить лишнее всегда неразумно.
Мы вошли в дом.
Хлопая ладошкой по выключателям, я тут же зажег все светильники, и в доме стало светло как днем.
– Молодец, внучок, – сказала бабушка, не рассердившись: когда тебе случается пережить две войны, ты радуешься, что кто-то даже не знает, что это такое – война.
– Скоро будем ужинать, – сообщила она нам, помешивая минестроне.
В ожидании я уселся за стол в гостиной.
Дедушка же открыл дверь в кабинет и тотчас скрылся, захлопнув ее за собой.
Вскочив из-за стола, я приник глазом к замочной скважине.
Эта комната на мой детский взгляд была восхитительной.
В ней хранились воспоминания всей его долгой жизни: среди них были немногие предметы, привезенные из африканского плена, его циркули времен работы в «Сименс», бережно уложенные в темно-синий бархат футляров, множество черно-белых фотографий его родителей, его жены, его самого верхом на мотоцикле Guzzi, бесконечное количество писем, написанных от руки правильным ясным почерком, старая пишущая машинка Royal и еще часы-ходики орехового дерева, которые громко отсчитывали секунды, отмечая бег времени.
Он заводил их каждое утро.
А затем, ровно в полдень, сверял их время по бою часов на церковной колокольне.
Я завороженно разглядывал все эти тщательно сохраняемые предметы и поражался, сколько всего было до меня в его жизни.
В этой комнате пахло корнями, и было так восхитительно ощущать аромат своих корней.
Дедушка сидел за столом и перед ним лежала какая-то большая книга.
На носу у него были очки для чтения в костяной оправе: их половинки держались вместе благодаря скобке, искусно закрепленной на перемычке между линзами.
Он починил их, потому что имел привычку ремонтировать все, что ломалось.
Дедушка читал внимательно, водя пальцем по каждому слову.
Вскоре он захлопнул книгу и поднялся, чтобы вернуться в гостиную.
Я отскочил от двери и поспешил сесть на свое место.
Из кухни появилась бабушка, осторожно неся в руках большую кастрюлю; водрузив ее на стол, она разлила минестроне по тарелкам.
– Ну что, вкусно? – спрашивала она после каждой отправленной мной в рот ложки.
Она вечно волновалась, что я слишком мало ем.
– Ммм! – кивал я. – Очень.
На следующее утро дедушка взял меня с собой на кладбище.
Он частенько туда ходил, потому что его старые друзья все уже были там.
Обходя могилы, он проверял, чтобы цветы были свежими, надгробные плиты – чистыми и чтобы насекомые не свили гнезд в лампадках.
Все его действия были выверенными и практичными, он привычно совершал их одно за другим, но прежде, чем уйти, он всегда подходил к могиле матери и клал руку на железную оградку, как бы ища поддержки.
Он ненадолго опирался на нее, а затем направлялся к выходу.
В этом еле уловимом, сдержанном жесте его большие пальцы пару раз легонько хлопали по железным прутьям, и даже я, всего лишь ребенок, понимал, что свою маму никто и ни в каком возрасте не готов отпустить на небо.
Однако в тот день, прежде чем уйти с погоста, он подозвал меня к себе.
Это было недалеко от сложенной из камней без раствора стены, окружающей кладбище.
Я подошел к нему.
Он смотрел на вкопанный в землю гладкий серый камень без фотографии.
Верхняя часть камня представляла собой рваную неровную кромку, как бы повторяющую очертания горы.
– Вот здесь, Франческо, видишь?
– Что здесь?
– Кенотаф, – сказал дедушка.
– Но это же могила! – воскликнул я.
– Не совсем, – гордо объяснил он.
– Разве нет?
– Нет.
– А почему?
– Потому что здесь никто не похоронен. Это просто памятник. Чтобы помнить. Это памятник жизни, а не ее завершению.
– А что здесь написано? – спросил я, показывая на выбитые на камне с трудом читавшиеся буквы.
Мои горы – это ты.
Он прочел эти слова вслух, ничего больше не прибавив.
Много лет спустя, когда от моего дедушки остались лишь воспоминания и кабинет, полный дорогих ему предметов, я решил разобрать эту комнату, битком набитую вещами, на которых лежала печать времени.
На второй полке книжного шкафа я узнал увесистый том, который он отправился читать тем вечером, едва вернувшись из кинотеатра.
Обложка его была сплошь заклеена пожелтевшим скотчем – стоило до него дотронуться, как он рассыпа́лся под пальцами, как сухое печенье, – но на ней все еще можно было прочесть заглавие.
Il Nuovissimo Melzi – Издательство Валларди
Это был словарь.
И тогда я понял.
Жизнь научила его не слишком многим словам, и «кенотаф» был не в их числе.
О проекте
О подписке
Другие проекты