2. Пушкиноведы
Не говори о поэзии, если ты не поэт. Только больной знает, каково болеть. Только поэт знает, что такое поэзия
Дзен
Пушкиноведом быть просто. Для этого даже не требуется быть поэтом. Знай себе сиди с умным видом, постукивай карандашом по столу и время от времени произноси какую-нибудь избитую истину, типа «Пушкин писал стихи и рассказы» или «Евгений Онегин – роман-энциклопедия русской жизни». А то, что Онегин и Пушкин могли быть друзьями, им и в голову не приходит.
Пушкиноведы не любили Пушкина. Слишком выпадал поэт из построенной ими схемы, слишком не укладывался ни в какие рамки. Вот и придумали ему нелепую, совершенно дурацкую биографию, сотни оставленных женщин и глупую смерть на дуэли с французским мемуаристом8 (хотя ведь все знают, что Пушкин просто ушел по следам товарища Че. Ушел, чтобы не возвращаться).
Однажды (уже на том свете) пушкиноведы развязали дискуссию, кто лучше понимает тонкую пушкинскую душу. Сыпали цитатами, щелкали на калькуляторах, рвали рубахи и били себя в грудь, даже стреляться собирались (на том свете, представляете?), а один всё тряс извлеченной из портфеля подлинной фотографией Пушкина в детстве9… Но, когда к ним подошел поэт, они его просто не заметили.
P.S. Снилось мне, что не было никакой дуэли на Черной речке, но была дверь, возможность уйти в бессмертие. Посидел Пушкин с друзьями, тяпнул «на дорожку» и ушел. Он и теперь (снилось мне) где-то идёт никуда, в свое последнее путешествие…
ПОСВЯЩЕНИЕ
Первым словом, которое пишет любой человек, нашедший себя и свой ритм – ритм жизни, всегда будет ДА! И все, что будет им написано потом, – это Да, Да, Да! – Да, сказанное миллионами и миллионами способов
Генри Миллер. Тропик Козерога
***
Мне приснилась Ира Х. Мы просмеялись полночи.
До самого завтрака я пытался вспомнить, о чем шла речь в ночной беседе, но так ничего и не вспомнил. Зато вспомнил «Парус», вспомнил Вову Б., себя прежнего и – непонятно почему – девочку, в которую влюбился в десятом классе.
Как получилось, что огромный кусок моей жизни вместился в неполный год? На эти дни наслоились другие события, мысли, чувства, временные и пространственные несовпадения, но для меня они так и остались связанными с «Парусом».
Вот и не было же, вроде, ничего особенного, но люди, слова, поступки то и дело встают перед глазами, позволяя заново вступить в давно обмелевшую реку. Ведь что такое прошлое и что такое вся наша жизнь, если не то, что осталось?
***
– Ты вовремя! – обрадовался Вова, бородатый парень лет тридцати. – Чайник только что закипел…
– Хорошо, – ответил я, пожимая протянутую руку. – С чаем и работается веселей.
– Зелёный? – он передал жестянку с листовым чаем.
– Ага…
– А я в последнее время к красному пристрастился… Конфету будешь?
– Давай. Надеюсь, не из тех, что дядька Алесь из Риги привез? – улыбнулся я.
– Что за конфеты из Риги?
– А ты не знаешь?
– Не-а.
– Ну, помнишь, пару месяцев назад в редакции была налоговая проверка?.. Они ещё в приёмной сидели…
– Что-то припоминаю, – кивнул Вова.
– Нам ещё тогда дядька Алесь сказал, чтобы не ржали в приёмной…
– А, ну да.
– Так вот, в один из дней дядька Алесь и говорит, мол, придётся им пару дней поработать без него, а они с главредом10 собираются в Ригу, по издательским делам. Те отвечают: вот здорово! Привезите Рижского бальзама и конфеток с коньяком… Не вопрос, отвечает, конечно, привезу. Поехали. Всё сделали, дядька Алесь говорит главреду: надо ещё бальзам налоговичкам купить и конфеты. Тот отвечает: бальзам купи, а конфеты не бери – у меня под столом целая коробка из-под бананов стоит – выберешь, какие нужно… Ладно, соглашается дядька Алесь, меньше везти. Вернулись в Минск. Приносят налоговичкам подарки: вот бальзам, вот конфеты, угощайтесь! Те, радостные, заваривают чай и открывают коробку – а внутри конфеты белые от старости. «Вот блин, – вырывается у дядьки Алеся, – а продавщица говорила: свэжий, свэжий! Видно, нарочно такие дала, из-за того, что я на русском разговаривал…»
– Что ты, – засмеялся Вова, – у меня конфеты так долго не лежат…
– Надеюсь…
Я взял конфету, чай и пошёл к столу. Мой стол стоял слева от входной двери, Вовин – справа. Ближе к окну были столы Иры и Оли. Дамы задерживались.
Вова сел за свой стол. Я посмотрел на Вову, потом на бабочек за его спиной: алую, малиновую и лимонную – огромных, почти метр каждая, пёстрых бабочек, нарисованных на стене. Я любил смотреть на стену за Вовиной спиной. Хотя правильнее было бы сказать, за Вовиной и Олиной спинами.
Пришла Ира, высокая крашеная блондинка лет двадцати пяти.
– Привет, чай будешь?
– Давай! Подожди, у меня душица есть. Кто-нибудь хочет с душицей?
– Нет, не будем смешивать…
– Какие мы капризные… Ну, ладно.
Вова поднялся, чтобы положить Ире конфету: «Угощайся».
– Шпасибо… – шутливо прошепелявила она.
Помолчали, прихлёбывая чай. Потом Ира обвела нас взглядом:
– Хотите, прикол расскажу. Знаете одностишия Владимира Вишневского?
– Слышали, да.
– Так вот, сидели мы в баре в компании. Общались, веселились, трали-вали, кошки драли… А ко мне то один знакомый выпить подойдет, то другой… В конце концов Вишневский не выдержал и говорит: «Я про тебя одностишие написал: На смех любимой фермеры сбежались…» Ржачно, правда?..
– Ага, – согласились мы с Вовой. – В тему…
Взялись работать: Ира раскрыла ноутбук, Вова стал читать какую-то рукопись с пожелтевшими листами, слегка постукивая торцом карандаша по столу. Мне нужно было ответить на письмо читателя. Минут через двадцать Ира оторвалась от ноутбука:
– Я рассказывала, как мы с Машей собирались в Сочи?
– Нет, – отозвался Вова. Я тоже посмотрел на Иру.
– Решили мы съездить на море. Купили билеты, заказали гостиницу, все дела… Собрали чемоданы, уже хотели выезжать, как звонит главред и просит, чтобы я ему что-то там распечатала. И подождать никак не может. Блин, говорю Маше, ты поезжай, а я возьму такси, заеду в редакцию. Встретимся в аэропорту… Поехала. Вместе с чемоданом… Приехала такая в редакцию, чемодан за собой качу, тут звонок… А Маша та ещё клизма без механизма, кипешит по любому поводу. Что такое, спрашиваю. А она: это знак, знак! Какой-то боб с горохом насобирала и сопли в трубку пускает… Так, говорю, найди место, посиди где-нибудь и ничего не делай. Я скоро приеду. Распечатала материалы для главреда, взяла такси и в аэропорт… Приехала. Смотрю, Маша моя босиком по аэропорту бегает, вся в соплях, шлёпки под мышкой, глаза, как у какающей булочками, и не понимает происходящее вокруг… Не полечу, скулит, у меня шлёпок порвался. Значит, дороги не будет… Прямо конец света!.. Ну конечно, говорю, мы из-за порванного шлёпка отпуск отменим. Раскрывай чемодан, доставай кроссовки и полетели! А то бред какой-то, знаки-шмаки…
– Ну ты даёшь, – восхитился я.
– Ну а что, отменять всё из-за порванного шлёпка? Я не такая богатая, чтобы верить в знаки…
– Думаю, нет никаких знаков, – согласился Вова. – События просто происходят, сами собой. А мы интерпретируем эти события так или иначе…
– А я о чём, – кивнула Ира.
Вернулись к работе. В комнате стало тихо, как бывает тихо в школьном классе, погружённом в послеобеденную дрёму, как раз перед тем, как Билли опрокинет спичечный коробок над партой соседки, высыпая пригоршню кузнечиков, и тишина взорвётся криками, смехом и дружным поиском стрекочущих зелёных беглецов. Но вот Ира захлопнула крышку ноутбука и поднялась:
– Ну что, пора заканчивать? И так большой кусок работы сегодня сделала… Андрей, – обратилась она ко мне, – помоешь мою кружку?
– Конечно, – кивнул я.
– Хорошо, я на обед.
Мы с Вовой переглянулись. Обедала Ира у бабушки и после обеда на работу никогда не возвращалась. Да этого от сотрудников и не требовалось: главное, чтобы материалы готовились в срок. Поэтому после обеда в редакции было тихо, а если кто и оставался, только те, кому надо было закончить работу, или кому, как нам с Вовой, нечем было заняться. Без семьи, без детей, мы порхали и кувыркались по жизни, точно колибри, и время для нас не имело значения.
Ира ушла. Вова отложил карандаш и потянулся за сигаретами. Карандаш прокатился по инерции по столу и замер, остановленный ладонью.
– Пойдём покурим?
– Пойдём, – согласился я.
Я не курил, но делать все равно было нечего. Вышли на улицу.
– Слышал новость, – проговорил Вова, закуривая, – Стив умер.
– Какой Стив?
– Ну, Стив Джобс, тот что Apple.
– А, – кивнул я, – бывает…
– Точно, бывает, – повторил он. – Ответ в дзенском духе.
– В дзенском?
– Ну да.
– И что это значит?
– Как тебе сказать…
– В двух словах.
– Ну, если в двух… Ни к чему не привязывайся: всё приходит и уходит само собой.
Помолчали.
– Сходим в туалет? – предложил Вова.
– Подожди, кружки помыть возьму.
Мы зашли в комнату за кружками и отправились в конец коридора к туалету.
– Ну, хорошо, – рассуждал я. – А что даёт эта непривязанность?
– Да много чего. Прежде всего свободу: от прошлого, от авторитетов, от всего, что мешает каждый день открывать мир заново.
– …
– Дзен-буддисты смотрят на мир как на ларец с чудесами. В любой момент может случиться всё, что угодно…
– Класс!
Я покрутил головой по сторонам, словно ожидая, что вот-вот произойдёт что-то чудесное. Ничего не увидел, кроме небольшой надписи на плитке над умывальником: «Привет, Санбой!»
– Кто это? – показал Вове.
– Ходил тут странный чувак, – отмахнулся он. – Играл на гитаре и сам себе приветы подписывал. Не знаю, куда пропал…
– Сам себе?
– Ну, ты же видишь…
Мы засмеялись.
– Вот они где, – неожиданно прозвучал голос дядьки Алеся, ответственного секретаря журнала. – Ржут так, что на полкоридора слышно.
Высокий, элегантный мужчина, неизменно одетый в красивый костюм, – он выглядел словно артист в нашей редакции. Между собой мы называли его Маэстро. Маэстро уходящей эпохи.
– Что, правда слышно? – удивился Вова.
– Честно? – улыбнулся Маэстро. – Я не прислушивался. Так, покурить вышел…
– Дядька Алесь, – спросил Вова, – а вот скажите, что вы думаете о дзен?
– В каком контексте? Сидеть спокойно и ничего не делать?.. – он закурил. – Или о дзен, как о практике по разгадыванию коанов?
– Пусть будут коаны, – настаивал Вова.
– А что, хороший способ поломать голову, чтобы в результате не получить ничего.
– Ну, почему ничего?.. – Вова выглядел слегка растерянным.
В наступившей тишине было слышно, как журчит вода в туалете.
– Мы пойдём поработаем, – сообщил я начальству, чувствуя, что пауза затягивается.
– Можно, – кивнул он, – только без фанатизма…
– Что вы, дядька Алесь, – пошутил Вова в ответ. – Такие страсти нам не знакомы.
– Надеюсь…
Мы с Вовой шли по коридору и шероховатые серо-голубые стены казались волнами моря.
– Что за коаны, о которых вы говорили? – вспомнил я, подходя к двери.
– А ты не знаешь?
– Нет, проверяю, знаешь ли ты, – парировал я, копаясь в замке. – Конечно, не знаю.
– Я думал, все знают.
Мы поставили кружки (Ирину я поставил ей на стол) и сели за столы, оставив кресло для гостей свободным.
– Смотри, – объяснил Вова, – коаны – это такие ловушки для логики, вопросы, на которые любой логический ответ будет неправильным.
– Например…
– Ну, например, коан Хакуина: «Все мы слышали звук хлопка двух ладоней, а каков звук хлопка одной ладони?» Врубаешься?
– Да что-то не особо, – ответил я, переводя взгляд с Вова на бабочек за его спиной и обратно. – И каков ответ?
– Фишка в том, что каждый должен найти ответ самостоятельно.
– Ага, как же его найти, если логика не подходит?
– Ищи за пределами логики.
– Знать бы как…
– Тут я тебе не помощник, – Вова покрутил карандаш между пальцев и положил обратно. – Идешь – и иди себе, сидишь – и сиди себе, ответ появится сам собой.
Он принялся рисовать на полях пожелтевшего от времени письма. Я посмотрел по сторонам в поисках чего-нибудь, что можно взять в руки, похлопал по карманам, заглянул под стол. Ничего, кроме потрёпанной стопки старых писем (некоторые из них так и остались не отвеченными). Что ж, взял письма и пересел в кресло для гостей с потрескавшейся красной обивкой из искусственной кожи. Письма были всё те же, ничего нового.
Я посмотрел на Вову, оглянулся на бабочек, потом скучающе нагнулся посмотреть под Олин стол. О, здесь книги! На истёртой подошвами полочке со следами песка по краю лежали «Письма к Луцилию» Сенеки и «История русского гламура от А до Я». Потянулся за Сенекой.
Дверь отворилась, Сенека выскользнул из моих рук и шлёпнулся на пол, подняв небольшое облачко пыли. Мы посмотрели на вошедшую. Малиновые, медные, тёмно-рыжие, желтые пряди красиво лежали на хорошенькой головке. Казалось, что девушка с такими волосами должна быть необычной, особенной… Я поднялся, освобождая кресло, но она прошла на середину комнаты и остановилась.
– А что, – произнесла девушка, – типа здесь редакция «Паруса»?
– Типа да, – в тон ей ответил Вова. – В общем и целом.
Меня всегда восхищала Вовина манера подстраиваться под собеседника, подобно тому, как налитая куда-нибудь вода принимает форму сосуда.
– Короче, у меня есть рассказ, вернее начало, – продолжала девушка, доставая из сумки помятую ученическую тетрадь в 36 листов. – Типа «Дневник Бриджит Джонс». Хочу, чтобы вы его напечатали.
– Напечатали? – повторил Вова. – Типа на пишущей машинке? Для чего?
Она нагнула головой, словно собиралась боднуть, и топнула ножкой:
– Во-первых, хочу гонорар…
– Во-первых? – удивился я, снова присаживаясь в кресло для гостей. – А что во-вторых?
Девушка посмотрела на меня, как на тупого. Первого для нее было вполне достаточно.
– Ну, хорошо, – кивнул Вова, – оставьте рукопись, мы почитаем.
Она положила тетрадь на Вовин стол и вышла, оставив запах недорого парфюма и открытую дверь. Некоторое время я сидел, обалдело глядя в проем. Потом поднялся, чтобы закрыть.
Вова раскрыл оставленную тетрадь. Некоторое время читал молча, потом начал посмеиваться. Когда он заржал в полный голос, я не выдержал:
– Смешно?
– Что ты, словами не передать. Просто шедевр куртуазного романтизма…
Он все хмыкал, и ржал, и хрюкал от удовольствия. Я взял чье-то письмо и пытался читать, но никак не мог сосредоточиться. Наконец Вова подал тетрадку.
– Держи… Приятного чтения!
– Спасибо.
Весь в предвкушении, раскрыл тетрадь… И чуть было не захлопнул обратно. После Вовиного ржачного ржача, после всего, что я ожидал увидеть, читать настолько неряшливый текст казалось невероятным.
– Да, блин же!..
– Это только начало…
Рукопись называлась «Каролева красоты», и она была полна стилистических и грамматических ошибок. Итак (авторская речь сохранена):
О проекте
О подписке
Другие проекты