Цитаты из книг автора «Филип Дик»

Мерсер поговорил со мной, но ничем не помог. Он знает не больше, чем я. Самый обычный старик, карабкающийся по холму к своей смерти. – А разве это не откровение? – Ну что ж, – усмехнулся Рик и открыл наружную дверь, – это откровение я получил. До скорого.

– Ты думаешь, все это было неправильно? – спросил он. – То, что я сделал за вчерашний день? – Нет, я так не думаю. – А вот Мерсер сказал, что это неправильно и что все равно я должен это делать. Странно все как-то получается. Бывает, что лучше делать что-то неправильное, чем правильное.

– Все соответствует истине, – сказал Рик и включил двигатель. – Все, что кому-нибудь когда-нибудь пришло в голову, все соответствует истине. – С тобой сегодня ничего не случится? – Не бойся, со мною все будет в порядке. А еще, подумал Рик, я непременно умру. И то и другое в равной степени соответствует истине. Он захлопнул дверцу, помахал Айран рукой и взмыл в ночное небо.

Эти трое, а может, и все андроиды страдают каким-то страшным, злокачественным недугом, думал он. Возможно, этот паук и вправду был последним на Земле, как сказал Рой Бейти. А теперь пауку конец, Мерсеру конец, а пыль и разруха буквально на глазах захватывают мир – Джон Изидор слышал победное шествие хлама, конечное торжество хаоса, который сметет все формы, пустоту, которая поглотит всякое бытие. Он слышал, ощущал это, бесцельно крутя в руке пустую керамическую чашку, а затем кухонный шкафчик затрещал и развалился, пол под его ногами угрожающе просел.

– Так теряем или не теряем? – упрямо повторила Рэйчел. – Я этого не знаю, да и откуда мне знать. Вот какие ощущения, когда рожаешь, а потом у тебя есть твой ребенок? И если уж на то пошло, как это чувствуется, когда тебя самого рожают? Мы не родились и не выросли, а сразу вот такими и были сделаны, и мы не умираем от старости или болезней, а просто изнашиваемся, как сапоги или муравьи. Вот и опять муравьи, потому что мы тоже все равно что муравьи. Мы – это не ты, я себя имела в виду. Покрытые хитином машинки, которые только кажется, что живут, а в действительности они неживые и только подчиняются своим рефлексам.

– Спасибо, Рик, – вяло пробормотала Рэйчел. – Только помни: не думай о том, что ты делаешь, а просто делай. Не делай перерывов на философствование, потому что с философской точки зрения это чистый кошмар. Для нас обоих.

– Ты будешь вынужден поступать неправедно, куда бы ты ни пошел, – сказал старик. – Жизнь в том и состоит, чтобы идти против своей природы. Рано или поздно это приходится делать каждому живому существу. Это кромешная тьма, крах любого творения, проклятие любой работы, проклятие, иже питает всю жизнь. Везде, по всей Вселенной. – И это все, что ты можешь мне сказать? – спросил Рик.

Я люблю тебя, – сказала Рэйчел. – Если бы мне показали диванчик, обтянутый твоей кожей, от моей реакции погнулись бы стрелки на этом Фойгт-Кампфовском приборе.

– Я люблю тебя, – сказала Рэйчел. – Если бы мне показали диванчик, обтянутый твоей кожей, от моей реакции погнулись бы стрелки на этом Фойгт-Кампфовском приборе.

Страх и отчаяние – вот чем веяло от нее. Человек с непомерно раздутой, грушевидной головой, пустыми белесыми глазницами вместо глаз и тщедушным, болезненно изогнутым телом закрыл ладонями уши, чтобы не слышать своего собственного крика. Этот крик, рвущийся не только из распахнутого до предела рта, но из самых потаенных глубин этого отчаявшегося, истерзанного существа, затопил все вокруг, зримо отразился в тревожно изогнутых контурах далекого фьорда, выплеснулся в небо зловещими красно-желтыми сполохами. Человек стоит на мосту, в полном одиночестве, абсолютно изолированный от всех прочих людей, изолированный, несмотря на свой оглушительный крик – или, возможно, самим этим криком