Глава 2. 1932

Иван – нет, теперь уже Лев – сидел на своей койке в общежитии и методично, как хороший диагност, собирал анамнез своей новой жизни.

Он начал с самого простого – с вещей. Его одежда: грубые шерстяные брюки, простая рубаха, тяжелые ботинки на деревянной подошве. На вешалке висело пальто-вещмешок, подбитое ватой. В тумбочке – нищета: две пары казенного белья, бритва с опасными лезвиями, кусок хозяйственного мыла и несколько учебников. Он открыл один – «Фармакология» под редакцией профессора Кравкова, 1928 года издания. Полистал страницы. Арсенал лекарств был скуден и пугающе токсичен: ртутные препараты, мышьяковые соединения, препараты наперстянки, дозировки которых вызывали у него, терапевта XXI века, приступ паники.Он вышел в коридор. Общежитие было огромным, холодным и гулом напоминавшим улей. Из-за дверей доносились споры, смех, чьи-то попытки играть на гитаре. В умывальной комнате ряд раковин с холодной водой, на стене – общее, на все этажи, полотенце, уже серое от использования. Туалет представлял собой ряд дыр в полу, от которых тянуло ледяным сквозняком и аммиачной вонью.Еда в столовой была скудной и функциональной. На завтрак – жидкая пшенная каша-размазня и кусок черного, липкого хлеба. На обед – баланда с капустой и картошкой, в которой изредка попадались кусочки соленой рыбы. Мясо было роскошью. Студенты ели быстро, жадно, вытирая ложки об рукава. Лев смотрел на них и понимал: это не нищета, это – норма. Норма для 1932 года.Именно в столовой он окончательно понял, где находится. На стене висела газета «Правда» от 15 января 1932 года. Его мозг, переполненный историческими датами, заработал как компьютер.1932 год. ЛенинградИндустриализация в разгаре. Голод в Украине, на Кубани, в Поволжье. Коллективизация, раскулачивание. Сталин укрепляет власть. До «Большого Террора» еще несколько лет, но машина уже запущена. А в медицине… В медицине каменный век. Антибиотиков нет. Пенициллин Флеминга открыт, но это лишь запись в журнале, никто не верит в его клиническое применение. Сепсис, пневмония, туберкулез, сифилис – смертельные приговоры.Он сидел, сжимая в руке жестяную ложку, и смотрел в окно на серые стены ленинградского дома. Его охватила странная смесь ужаса и дикого, неконтролируемого возбуждения. Он был атеистом до мозга костей, циником, презирающим любую мистику. Но факты были упрямы: он, Иван Горьков, мертвый алкоголик-неудачник из Киселевска, сидит в Ленинграде 1932 года в теле двадцатилетнего юноши.– Магия? Нет, – тихо прошептал он себе. – Слишком ненаучно. Квантовая физика? Случайная аномалия? Или… или действительно кто-то свыше дал мне шанс?Он вспомнил свою прошлую жизнь – бессмысленную, серую, потраченную впустую. Он был хорошим врачом, но никогда – великим. Он мог бы спасать жизни, но спасал лишь от насморка и гипертонии. А здесь… Здесь его знания были равноценны магии. Он мог стать тем, кем мечтал – не просто хирургом, а революционером. Творцом. Спасителем.Мысль была одновременно головокружительной и пугающей. Один неверный шаг – и ОГПУ, лагерь, расстрел. Он должен был играть по правилам, оставаться в тени. Но как оставаться в тени, когда видишь, как всех вокруг лечат кровопусканиями и ртутными мазями?– Ладно, Горьков, – сказал он сам себе, вставая. – Раз уж тебе выпал этот билет… Играем. Только осторожно. Очень осторожно.Аудитория ЛМИ была огромным амфитеатром с рядами деревянных, испещренных поколениями студентов парт. Воздух, как и везде, был насыщен запахом табака, пыли и карболки. Студенты, человек пятьдесят, сидели в своих скромных одеждах, доставая перья и чернильницы. Лев занял место рядом с Лешей, который что-то быстро шептал, повторяя материал.Вошла лектор – пожилая, строгая женщина в темном платье, с пучком седых волос. Профессор Мария Игнатьевна Орлова, как прошептал Леша, светило фармакологии, автор одного из учебников.Лекция началась с обзора сердечных гликозидов. Профессор Орлова четко, почти сухо излагала материал о наперстянке.– Таким образом, – говорила она, – при острой сердечной недостаточности мы применяем настойку наперстянки, начиная с дозы в 40-50 капель…Лев слушал, и у него холодело внутри. Дозировки, которые она называла, были лошадиными. Предельно допустимые, на грани токсического эффекта. Он знал, что терапевтическое окно у дигоксина (активного компонента наперстянки) крайне узкое, и такие дозы гарантированно приведут к аритмии и смерти.– Профессор, – не удержался он, поднимая руку.В аудитории воцарилась тишина. Студенты переглянулись. Прерывать лекцию Орловой было равносильно самоубийству.Профессор нахмурилась, посмотрев на него поверх очков. – Борисов, кажется? У вас есть вопрос?– Вопрос и уточнение, – сказал Лев, вставая. Его голос дрожал лишь немного. – Вы называете дозу в 50 капель. Но ведь индивидуальная чувствительность к гликозидам наперстянки крайне вариабельна. Уже при дозе в 30 капель мы можем наблюдать брадикардию, тошноту, рвоту. А при 50 – высок риск развития желудочковой тахикардии и фибрилляции. Не считаете ли вы, что начинать следует с меньших, титруемых доз, постоянно контролируя пульс?Тишина в аудитории стала гробовой. Леша с ужасом смотрел на него. Профессор Орлова медленно сняла очки.– Товарищ Борисов, – произнесла она ледяным тоном. – Вы изволили прочесть какой-то новый, неизвестный мне труд? Или, может, провели собственные клинические исследования?– Нет, профессор, – ответил Лев, чувствуя, как потеют ладони. – Это… логическое заключение на основе фармакодинамики. Препарат кумулируется в организме. Его выведение медленное. Следовательно, подход должен быть более осторожным.– «Логическое заключение», – с насмешкой повторила она. – Вы слышите, коллеги? Студент первого курса делает «логические заключения», опровергающие классические труды и многолетнюю клиническую практику! Может, вы еще и механизм действия объясните с точки зрения вашей «логики»? Как вы полагаете, как именно действует наперстянка?Лев глубоко вздохнул. Он перешел Рубикон. – Я полагаю, что сердечные гликозиды inhibit the sodium-potassium ATPase pump in the cardiomyocytes, leading to an increase in intracellular sodium, which then… – он запнулся, осознав, что говорит на английском и использует термины, которые еще не были изобретены. – То есть… они усиливают работу сердечной мышцы, блокируя определенные клеточные насосы, что ведет к накоплению кальция внутри клеток. Но именно из-за этого механизма и возникает токсичность – переизбыток кальция нарушает электрическую стабильность сердца.Он стоял, краснея под пристальными взглядами. Кто-то сзади фыркнул. Профессор Орлова смотрела на него так, будто он был пришельцем с другой планеты. Ее лицо выражало не просто гнев, а полное недоумение.– Борисов, – наконец сказала она, и ее голос был тихим и опасным. – Ваша «эрудиция» поражает. И ваша наглость – тоже. В моей аудитории не место дилетантским фантазиям, даже подкрепленным… столь экзотической терминологией. После лекции зайдите ко мне в кабинет. Садитесь.Лев сел, чувствуя, как горят его уши. Леша смотрел на него с восхищением и ужасом.– Ты спятил, Лёв! Ее же после этого к ОГПУ сдать могут за вредительство!Лев не ответил. Он смотрел на доску, где были мелом выведены формулы, и понимал – его знания здесь были опаснее любого оружия. И ценнее.Вечером того же дня Лев поехал домой, в квартиру родителей. Она находилась в «кировском» доме для партработников на Петроградской стороне – относительно благоустроенном, с высокими потолками, но все равно аскетичном. Прихожая, кабинет отца, гостиная с книжными шкафами, и его комната.Мать, Анна, встретила его у порога. – Лёва, как ты? Голова не болит? Садись, я как раз ужин готовлю.Он сел на кухне, наблюдая, как она ловко управляется у примуса. Запах тушеной капусты и картошки наполнял комнату. Он молчал, обдумывая события дня.– Мама, – начал он осторожно, когда они сели за стол. – У нас сегодня была лекция по фармакологии. Про наперстянку.– Да? – Анна подняла на него глаза. – Сложный материал. Токсичный препарат.– Именно. Профессор Орлова давала дозировки… которые мне показались завышенными. – Он решил не говорить о скандале.Анна вздохнула, отложив ложку.– Мария Игнатьевна – классик. Она придерживается старых, проверенных школ. Риск есть, но и эффективность доказана.– А если риск – смерть пациента? – тихо спросил Лев. – Отказ почек, остановка сердца… Мы называем это побочным действием, но по сути – это яд, который мы не умеем дозировать.Анна смотрела на него с растущим интересом.– Ты говоришь очень… уверенно для первокурсника.Лев понял, что зашел слишком далеко, но остановиться не мог. Ему нужно было выговориться. Ему нужен был совет от коллеги, пусть и из другого времени.

– Я просто думаю… – он выбрал слова. – Мы лечим симптомы. Даем наперстянку, когда сердце слабое. Но мы не боремся с причиной. С той же инфекцией, которая могла привести к миокардиту. К примеру, при сепсисе…– Сепсис – это смерть, Лёва, – грустно сказала Анна. – Мы можем бороться с очагом, если он локализован. Но когда инфекция в крови… Это конец.– А почему? – настаивал он, чувствуя, как в нем просыпается лектор. – Почему это конец? Потому что у нас нет оружия против микробов в крови? Но ведь есть же иммунная система! Задача врача – не дать пациенту умереть от токсикоза, поддержать его органы, пока его собственный организм борется! Мы же не боремся! Мы сдаемся!Он встал, начав ходить по кухне.– Смотри, мама. Инфекция. Температура. Падение давления. Что мы делаем? Стимулируем сердце опасными дозами дигиталиса. А почему давление падает? Потому что происходит перераспределение кровотока, нарушение проницаемости капилляров, выброс цитокинов… – он снова поймал себя на слишком современных терминах. – Потому что организм сам себя травит, пытаясь бороться! Надо не сердце подстегивать, а бороться с интоксикацией! Вливать жидкости, поддерживать объем циркулирующей крови, искать и санировать очаг инфекции!Анна сидела, опершись подбородком на руку, и смотрела на него с абсолютно новым, острым, аналитическим взглядом. Взглядом врача, услышавшего гениальную гипотезу.– «Вливать жидкости»? – переспросила она медленно. – Ты имеешь в виду солевые растворы? Внутривенно?– Да! – воскликнул Лев. – Чтобы предотвратить шок! Чтобы почки работали и выводили токсины! Чтобы кровь не сгущалась! Это же логично!– Логично, – тихо согласилась она. – Странно, что до этого никто не додумался. Или додумался, но не смог доказать. – Она помолчала. – Лёва… откуда у тебя эти мысли? Такое ощущение, что ты… не первый курс, а проработал в реанимации лет десять.Лев замер. Он подошел к окну, глядя на темнеющие улицы Ленинграда.– Я не знаю, мама. После того удара… в голове как будто что-то прояснилось. Как будто я всегда это знал, но забыл, а теперь вспомнил.Он обернулся к ней.– Ты же не считаешь меня сумасшедшим?Анна встала, подошла к нему и положила руку ему на плечо.– Нет. Я считаю тебя… необыкновенным. И немного пугающим. Будь осторожен, сынок. Такие идеи… они могут и спасти, и погубить. Мир не всегда готов к гениям.В ее глазах он видел не только материнскую любовь, но и профессиональное уважение. И что-то еще… Тревогу. Она, как врач, поняла масштаб его мыслей. И как мать – поняла исходящую от них опасность.Лев кивнул.– Я постараюсь.

Он смотрел в ночное окно, где в отражении видел свое новое молодое лицо. Путь был выбран. Обратной дороги не было. Он был врачом из будущего. И он собирался изменить историю медицины.В этот момент скрипнула дверь кабинета, и в кухню вышел Борис Борисов. Он был без гимнастерки, в простой домашней рубахе, подтянутой под ремень, но от этого не казался менее строгим. В руках он держал папку с бумагами, а на лице застыло выражение легкой досады.– Опять за медицинские диспуты взялись? – произнес он, бросая взгляд на жену и сына. – Слышал, голоса повышаются. У нас в учреждении, кстати, за споры с начальством тоже не жалуют. По голове не гладят.– Это не спор, Борис, – мягко парировала Анна. – Лёва просто делится интересными мыслями.– Мыслями? – Отец подошел к столу, взял со стола яблоко из вазы и внимательно осмотрел его. – Мысли – это хорошо. Но они должны быть в нужном месте и в нужное время. – Он откусил кусок, прожевал и посмотрел прямо на Льва. – Мне сегодня звонила Мария Игнатьевна Орлова. Рассказала о твоем… блестящем выступлении.В кухне повисла напряженная тишина. Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок.– Она сказала, – продолжил Борис, откладывая яблоко, – что ты ведешь себя как вредитель. Подрываешь устои. Сеешь сомнения в умы студентов. Это правда?– Борис! – воскликнула Анна, но отец поднял руку, требуя молчания.– Я просто высказал профессиональное мнение, – тихо, но твердо сказал Лев. – Дозировки, которые она дает, убьют пациента с большей вероятностью, чем спасут.– Твое профессиональное мнение? – Борис усмехнулся, но в его глазах не было веселья. – Ты пол года как на первом курсе, сынок. А она – профессор с тридцатилетним стажем. Кому, по-твоему, должны верить? Тебе или ей?Лев молчал, сжав кулаки под столом. Он не мог объяснить отцу, что её тридцатилетний стаж меркнет перед знаниями, опережающими время на столетие.– Она не подала на тебя официальный доклад, – разрядил обстановку Борис, видя его напряжение. – Пока. Сказала, что ты, видимо, получил сотрясение и не в себе. Так что твоя голова, Лёва, тебя пока что спасла. Но игра в гения закончилась. Понял? Учись, слушай старших и не высовывайся. В наше время быть умнее других – опасная роскошь.Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. – И да… Анна, уже поздно. Общежитие в одиннадцать закрывают. Пусть переночует здесь. А то еще по пути куда-нибудь ввяжется, доказывая свою правоту дворникам.Дверь в кабинет закрылась. Лев выдохнул. Мать потянулась и погладила его по руке.– Он прав, Лёва. Останься. На диване в гостиной постелю. И… он прав насчет остального. Будь осторожен.Пока мать хлопотала с постелью, Лев остался сидеть за столом, глядя на свою кружку с недопитым чаем. Тактика. Ему нужна была тактика. Отец, по сути, озвучил ту же мысль, что крутилась у него в голове: «Не высовывайся». Но как не высовываться, когда вокруг – средневековая медицина? Когда каждый день люди умирают от того, что можно было бы предотвратить парой граммов сульфаниламидов или грамотной инфузионной терапией?Он мысленно представил себе шахматную доску. Он – пешка, которую только что предупредили, что она ведет себя как ферзь. Профессор Орлова, система образования, а где-то на заднем плане – тени из ОГПУ… это были фигуры противника. Его союзники? Мать. Возможно, еще не найденные единомышленники среди студентов. Его ресурсы – знания. Но эти знания нужно было обернуть в приемлемую для эпохи обертку.«Рационализаторство», – мелькнула у него мысль. Да, в СССР это поощрялось. Но его «рационализации» должны выглядеть как логическое развитие существующих методов, а не как революция. Нужно начинать с малого. Не с антибиотиков, а с улучшения антисептики. Не с переливания крови, а с усовершенствования ее забора и хранения. Нужно находить союзников среди практикующих врачей, тех, кто видит проблемы изнутри и готов к изменениям. И главное – учиться. Действительно учиться. Потому что, даже зная больше всех, он должен был играть по правилам этого мира, чтобы получить диплом и легитимность.Он поднялся и пошел в гостиную. Комната была просторной, но аскетичной. Книжные шкафы с классикой и партийной литературой, строгий диван, на котором мать уже раскладывала одеяло, тяжелый письменный стол отца с телефонным аппаратом и стопкой газет «Правда». На стене – портрет Ленина и карта индустриализации СССР. Ничего лишнего. Никаких безделушек. Это был быт партийной номенклатуры среднего звена – не роскошный, но гарантирующий крышу над головой и еду на столе. Та самая «золотая клетка», которая одновременно и защищала, и ограничивала.– Спи спокойно, сынок, – сказала Анна, поправляя подушку. – И не принимай близко к сердцу слова отца. Он… он просто хочет, чтобы ты был в безопасности. Времена сейчас такие.– Я знаю, мама, – ответил Лев. – Спасибо.Он остался один в тишине гостиной. Через тонкую стену доносился приглушенный голос отца – он с кем-то разговаривал по телефону, коротко, деловито. Лев подошел к окну. Ночь. Ленинград. 1932 год. За этим окном – целый мир, полный опасностей и возможностей. Он был пешкой, но пешкой, знающей все ходы до конца партии. И он был полон решимости пройти в ферзи.Он лег на диван, укрылся тяжелым одеялом и закрыл глаза. В голове уже складывался план. Завтра – в библиотеку. Изучать не то, что знает он, а то, что знают они. Искать слабые места, бреши, куда можно было бы осторожно внедрить свои идеи. Первая лекция стала предупреждением. Следующий шаг должен был быть безупречным.«Ладно, Горьков, – подумал он, засыпая. – Начинаем игру. Тихо. Осторожно. Но начинаем».