Глава 3

Громкий сухой треск ломаемой мебели заставлял Кота сжиматься и дышать неглубоко, вполсилы. Впервые он ощутил все могущество метки на теле и свою полную беспомощность перед ней.

Его выбросило в открытый океан чужих чувств, разбуженных и неспособных прийти в равновесие. Волны ярости и боли окунали его то в леденящий холод, то в пылающую бездну; временами Кот и вовсе забывал, где находится. В такие моменты иллюзорная вода попадала внутрь, перекрывала горло и хлестала в легкие.

Темный меч валялся в углу, выдвинутый из ножен наполовину. Лезвие было тусклым, а ремни – разорваны в клочья.

Дерево поддавалось легко, раскрывалось занозистыми изломами, будто Юкаю и не приходилось прилагать силы. Мелкие щепки засы́пали пол и хрустели под ногами, пока император с каменным лицом выламывал ножку у чудом уцелевшего стола.

Дождавшись недолгой тишины, Кот неуверенно спросил:

– Не хочешь поговорить?

Император по-детски упрямо мотнул головой, не поднимая глаз.

– Я же знаю, что надо, – с нажимом добавил Кот и шагнул ближе, осторожно наступая на обломки.

По-прежнему пряча лицо, Юкай выставил в его сторону ладонь – не приближайся! – носком сапога отшвырнул несколько крупных кусков подальше и спокойно опустился на пол. Запрокинув голову, он уперся затылком в стену и закрыл глаза. Тяжелое дыхание понемногу становилось легче.

– Не подходи, когда я не в себе, – хрипло предупредил Юкай, не открывая глаз. – Могу не заметить и навредить. Задеть.

– Чтобы мне навредить, надо сначала меня догнать, – философски заметил Кот и извернулся, разглядывая длинную занозу в пятке. – А потом еще как-нибудь по мне попасть.

– Чего ты хочешь? – устало спросил Юкай, опуская голову. Растрепанные пряди рассыпались по лицу, скрывая загнанный взгляд.

– Счастья для всех, даром, и чтоб никто не ушел обиженным, – фыркнул Кот, подцепил занозу и вырвал, болезненно сморщившись. – Я тут сяду, ты не против?

Не дожидаясь ответа, он коротко дернул хвостом и уселся на расстоянии вытянутой руки от Юкая. Совсем рядом валялась плотная ткань, сорванная со стены и пестрящая дырами; ухватив ее за краешек, Кот подтянул тяжелый бархат поближе и влез на него, подобрав под себя ноги.

– Не думай, что мне очень хочется совать нос в твои дела. – Зеленые глаза под пушистой светлой челкой смотрели холодно и остро, и взгляд был слишком серьезен для мальчишки-подростка. – Просто все, что у тебя внутри кипит, оно как каша. Тебе надо вытащить это все и рассказать, и тогда ты сам поймешь, что с тобой происходит. А иначе ты и сам утонешь, и меня утопишь.

Юкай замолчал и молчал так долго, что Кот смирился с очередным провалом и задумался, пытаясь сочинить новые веские причины.

– Откуда я должен начать? – наконец произнес император.

Глаза его были широко раскрыты, губы двигались, но почему-то он показался Коту глубоко спящим. Боясь ненароком разорвать тоненькую ниточку доверия, Кот подобрался и заговорил тихим успокаивающим тоном:

– С самого начала. С первого дня вспомни все, что хотел бы сказать ему. Не надо имен, дат, ничего этого. Просто не молчи.

– Мне тяжело говорить об этом. Как будто я добровольно отдам все тебе, ничего не оставив себе, – признался Юкай. Согнув ноги, он локтями уперся в колени и спрятал лицо в сплетении рук. – Ты ведь тоже многое скрываешь.

– Хочешь устроить торг? – с интересом спросил Кот и дернул ухом. Наводняющая его волна чужого отчаяния понемногу отступала, обнажая берега. – Договорились. Расскажешь ты – расскажу я.

Юкай снова замолчал. Тишина звучала хрупко и нервно, как туго натянутая тетива.

– Что я хотел сказать ему… – рассеянно повторил он. – Я ничего не хотел ему сказать. Я хотел, чтобы он оставался рядом. У меня никогда не было своего – ни семьи, ни людей, ни вещей. Отец решает, сын ты ему или не сын, решает судьбу твоей матери и братьев с сестрами, решает, кем ты станешь и какую пользу принесешь. Я не жалею о его смерти, но она ничего не исправила. У меня был брат, но он старался быть достойным императором и уходил все дальше. Нельзя стать хорошим правителем и остаться целым. Он разбирал себя на кусочки и раздавал сразу всем, для всех находил время… Но зачем ему я? Нельзя было требовать от него преданности, внимания и заботы. Я был как нищий, который и не знает толком, чего лишен. А потом вдруг увидел человека, который точно так же раздавал себя, потому что иначе просто не умел. У него тоже не было ничего своего, только гордость и тоска, груз родовой славы камнем на шее и страх, что он не справится. Тогда я не мог понять этих страхов. Ну какая разница, что было до нашего рождения, что будет после? И вот теперь я сломал все то, что строили мои предки на протяжении сотен лет, сломал и не могу собрать заново. Наверняка духи их прокляли, и меня, и всех моих потомков заранее. Я оказался совсем никудышным сыном, и это действительно страшно. Я не только не смог создать что-то сам – я сломал даже то, что было выстроено чужой кровью. Разве может человек пасть еще ниже, стать еще ничтожнее?

В голосе его не было ни тоски, ни боли. Все оказалось давно сожжено и пеплом разлетелось, а на обугленной земле выросло только безразличие.

– Я так по-глупому метался, – продолжил император и поднял голову. Глаза его влажно блестели. – Не знал, что чувствую и как с этим жить, не понимал, что люди меняются и ценность их меняется тоже. Его было так много, что во мне не нашлось места для самого себя. Ради него я впервые убил человека, и убил без сомнения. Уже тогда нужно было понять, что не стоит ждать от меня добра. Я пытался заботиться так, как он обо мне заботился, но у меня ничего не вышло. Я придумал за него, как ему следует дальше жить, но даже не спросил, чего он хочет; поступив безрассудно, столкнул камень с горы – и этот камень разрушил все, что мне дорого. Я смотрю на тебя и вижу ребенка, так почему до сих пор считаю, что он должен был видеть во мне взрослого? А ведь ты намного умнее и старше, чем я был в те годы, когда впервые переступил порог его дома. Он не успел увидеть во мне человека, на которого можно опереться, потому что я никогда не был таким человеком. Кого в этом винить, если не себя?

Каждое слово эхом отдавалось в голове Кота, вызывая вспышки. Мальчишка закусил губу, незаметно для самого себя сжимаясь и становясь будто бы чуть меньше. Чужие чувства и воспоминания укладывались внутри, вынуждая понимать еще яснее и ощущать сильнее.

– Потом я узнал, что он согласен на брак и готов уйти. – Болезненная ухмылка искривила губы, но взгляд Юкая остался сосредоточенным и глубоким, как ледяная вода. – Какое право я имел его осуждать? Завести семью, жить в спокойствии и достатке – разве это плохо? Я должен был желать ему добра, но хотел только разрушить этот брак. Даже придумывал все новые и новые причины, пока не понял главного: ему было все равно. Для него что жизнь со мной, что жизнь с женой – никакой разницы, потому что он никогда и не жил ради себя и для себя ничего не хотел. Чужое сердце не запертая дверь, которую можно выбить. Он был для меня всем, а я для него только семьей, ребенком, младшим братом, воспитанником; он гордился мной больше, чем собой. Всеми он гордился больше, чем собой, и от этого становилось только хуже. Если птица рождена летать, как заставить ее любить клетку? Она может только смириться. Мне хватало одного человека – ему было недостаточно всего мира; я не мог довериться никому, кроме него, – он за пару минут мог стать своим среди чужаков. А потом он заговорил о моем браке, словно силясь и меня запереть в клетку, и я окончательно растерялся. Откуда мне знать, кто такие девушки и как с ними обращаться? Мы появились на свет в гареме и в нем же взрослели. Наша мать любила нас, но больше никто. С самого детства я видел, как женщины идут к своей цели, не боясь ничего. Как они вливают яд в чаши вчерашних подруг, как толкают друг друга с лестниц, вредят новорожденным или беременным. Цель их всегда так высоко, что добраться к ней можно только нечестным путем, по чужим жизням. А потом я вырос и сам стал не то целью, не то лестницей, по которой нужно взобраться повыше. О какой любви я мог думать, пока видел в их глазах только жажду?

Слова давались Юкаю всё с бо́льшим трудом. Глубоко выдохнув, он зажмурился.

– Когда мы ждем от человека чего-то, мы судим о нем по себе. Представляем, что он думает и что ощущает, но по-настоящему понять не можем. Человек поступит не так, как хотелось бы нам, а так, как нужно ему. Вот это я осознал слишком поздно. А потом его не стало. Я видел, как люди теряют близких, но оказался совершенно не готов пережить это сам. Другие страдали, а после смирялись. Перешагивали и жили дальше, сохранив в сердце грусть с болью напополам, но жили, а я не мог. Наверное, я болен? Разве может один человек быть дороже всего остального мира? Без него и мир уже не стал прежним, он другой, только никто этого не замечает. Солнце встает, луна по ночам светит, и звезды с неба не падают, но все вокруг неправильное. На самом деле это уже просто не тот ты. Этого мира ты больше не хочешь, но другого у тебя не будет.

Кот съежился. Он ощущал над собой нависшую тяжесть камней, готовых обрушиться на голову. Комната показалась ему пустой и одинокой – крохотная коробка в темном гулком дворце, под огромными немыми небесами, в которых нет и надежды на свет.

– Еще и ты, малыш. – Покосившись на Кота, Юкай коротко и с удивлением покачал головой. – Не любят тебя боги, раз привязали ко мне. Не тебе тащить часть моего груза.

– А ты за меня не решай, – огрызнулся Кот и выпрямился, сверкнув сердитой зеленью глаз. – Говори дальше, пока слова не закончатся.

– Дальше… Дальше просто стало темно. Идти некуда. Везде темнота: впереди, позади, справа, слева. Ни единого проблеска, никакой цели. Я принялся сочинять себе новые, ненужные, развешивал их в этой темноте и надеялся, что станет светлее. Хотел наказать всех виновных. Я призвал тогда дух его жены; при жизни я ненавидел ее, а после смерти взглянул на нее другими глазами. Она была очень сильной и несла в себе столько достоинства, что многим не помешало бы поучиться у нее. А его духа не было… Вообще не было среди мертвых. Тогда я мог бы задуматься: а вдруг случилось чудо и он все еще жив? Но нет, я будто заранее был готов к поражению. Вместо поисков я все свои силы направил на создание темного меча, который сводит меня с ума и забирает мою жизнь. Я даже мысли не допустил, что могу найти его. Все, что случилось со мной, – только моя вина.

Бросив короткий взгляд на меч, Юкай скривился. Серебристый силуэт на мгновение отразился в его зрачках и утонул среди непроглядной черноты и янтарных бликов.

– Я убил женщину, которую не стоило убивать. Она заслуживала смерти, только вот убить ее до конца у меня не хватило сил. Ее дух прошел столько тел, что смерть очередной фигурки из плоти ничего для нее не значила. Она прицепилась к кинжалу, которым я ее убил, и ждала только возможности воскреснуть, но я подарил ей куда более странную судьбу. Я ведь готовил ритуал для двух душ и двух орудий: и для меча, и для кинжала. Мне не хватило ни умений, ни понимания, как должен происходить ритуал, и что-то пошло не так. Когда-то она хотела завладеть моим телом, но в итоге завладела всем: и мечом, и моим телом, и разумом. Дух меча со временем слился с ней воедино, породив что-то неуправляемое и страшное. Временами я уже не понимаю, кто на самом деле произносит слова моими губами: я или она… А теперь мне говорят, что наставник жив. Что он где-то там, что ему до сих пор больно, потому что он считает меня мертвым. Конечно, я буду его искать. Только вот зачем?

– Он должен знать правду, – отчетливо произнес Кот. – Все имеют право знать правду.

– Моя правда уж очень некрасивая, – усмехнулся Юкай. – Я готов был поселить его дух в свой клинок и не отпустить на новый круг перерождения, потому что просто не знал, как жить без него. Бледная тень вместо человека – я был готов и на это. Я убил столько людей, что и счет потерял. Это только поначалу страшно, а потом начинаешь привыкать. Взмах, кровь, а внутри пусто. Я найду его, но как посмотрю ему в глаза? Он считал меня хорошим, и я был хорошим только ради него. Без него я превратился в чудовище. Впрочем, так даже лучше. Он увидит меня таким, каким я все это время был на самом деле. Увидит – и ужаснется, и не примет меня, и в глазах его будет отвращение. Скоро я умру, и он не станет по мне скорбеть: прежнего меня он уже оплакал, а нового забудет, как кошмарный сон перед рассветом. Зато я смогу уйти спокойно, оставив тяжесть его гибели за спиной. Буду знать, что он жив и будет жить дальше. Это самый странный подарок от судьбы, но это действительно… великолепно.

– А если он примет тебя таким, какой ты стал? – резко отозвался Кот. В голосе его послышалась обида и даже отвращение. – Его давно нет рядом, откуда ты знаешь? Ты изменился, он тоже изменился, но ты снова и шанса ему не даешь? Отличный план – добраться до наставника, выставить себя полным ублюдком и красиво сдохнуть у него на руках! А о нем ты хоть секунду подумал? Он один раз похоронил тебя, попытался жить дальше, а тут снова ты и снова умираешь?

– А что ты предлагаешь? Не искать его? – тяжело уронил Юкай.

– Да ищи, конечно. – Кот повел плечами и поджал губы. – Только не надо заранее сочинять, что он там в тебе увидит и что почувствует. Ты снова и снова ошибаешься в одном и том же. Встретьтесь для начала, а потом уже спрашивай, какими он глазами на тебя смотрит и что чувствует.

– Я хотел дать сибайской принцессе надежду на спасение, а потом отобрать, – ровно заговорил император и улыбнулся. – Отобрать и наблюдать, как она корчится… Она так красиво переиграла меня. Теперь корчусь я, и надежда эта разъедает меня изнутри. Если она ее отберет… Если все это окажется враньем…

– Нет, об этом мы думать не будем, – решительно отрубил Кот и подобрался поближе. Пушистый хвост молнией метнулся в воздухе и обвился вокруг крепко сжатых кулаков. – Твой меч ведь не принял бы клятву, если бы она врала? Вот и не думай об этом больше. Ты ведь нашел его портрет, верно? Покажи мне, иначе я от любопытства умру.

– Нашел и едва не сжег, – признался Юкай. Взгляд его прояснился. – Я ведь почти забыл его. Не так забыл, как забывают те, кто исцеляется временем. Разум мой чувствовал в нем свою главную слабость и попытался стереть. Без памяти о нем я и сам почти исчез.

Освободившись из цепкого плена хвоста, он поднялся на ноги и растерянно огляделся. Комната превратилась в руины.

– Кровать целая, остальное неважно, – махнул рукой Кот. – Мало у вас тут столов, что ли?

Переступая обломки мебели, Юкай добрался до уцелевшей постели и наклонился, откуда-то снизу вытащив кинжал в потертых ножнах. Осторожно переложив его на подушку, выпрямился. В руках его был большой, вчетверо сложенный лист с обгорелыми уголками. Медленно он развернул изображение, стараясь не повредить хрупкие края.

– Я ведь почти забыл его, – повторил император, обернулся и протянул портрет Коту, отводя глаза; казалось, даже короткий взгляд на знакомое лицо способен был снова вернуть боль. – Знаешь, люди не такие, как пишут в стихах. Никто из них не пахнет розами или вишневым цветом, нет. Он был пропитан то пылью и усталостью, то кислым запахом нечищенного металла, то по́том и кровью, только волосы всегда отдавали горькими степными травами. Раньше я помнил запах, а теперь остались только слова. Травы и травы, а каким этот запах был? Как мне его ощутить заново? Кажется, я умру именно тогда, когда забуду о нем все – от первого дня до последнего.

Кот молча смотрел на портрет, и глаза его были бессмысленно-пустыми.

– У вас хорошие художники, – нехотя пробормотал он. – Только вот портрет старый.

– Несколько лет прошло. – Юкай приподнял брови. – Откуда знаешь?

– Вот тут, – Кот вскользь коснулся своего уха, – раны не хватает. И волосы у него давно отрезаны, вот как у тебя.