В этом месте я невольно издал одобрительный чих. Против моей воли, он ухватил суть. Мои прогулки — это действительно больная тема. Парк был для меня всем. Это был портал в мир запахов и звуков. Там, в корнях старого дуба, жила мышь, с которой у нас было что-то вроде заочной философской дискуссии. Я никогда её не видел, но я чувствовал её присутствие. И каждый раз, когда меня уводили из парка до того, как я успевал насладиться её запахом в полной мере, я чувствовал горечь несостоявшегося диалога. Я прыгал на подоконник и долго смотрел в окно, представляя, как она там, в своей норе, пишет ответ на моё последнее послание, оставленное на травинке.

Он перевернул страницу. Я понял, что это не сиюминутный каприз. Это серьёзный, долгосрочный проект. Он начал писать что-то ещё. «Размышления о коробке». Я навострил уши ещё сильнее. Коробка из-под обуви, которую он выбросил на прошлой неделе, была священным объектом. Это был храм, крепость и космический корабль в одном предмете. Он стоял в прихожей ровно четыре дня, и эти четыре дня я был счастлив. А потом он выбросил её, сказав, что «она занимает много места». Место! Что он понимает о месте? Коробка не занимала место, она его организовывала! Она была точкой сборки всей квартиры. Без неё пространство прихожей снова стало плоским, безжизненным, двумерным.

Я начал читать его интерпретацию моей любви к коробке, и меня накрыла новая волна противоречивых чувств. «…Мой человек сегодня совершил акт вандализма, сравнимый по своим масштабам с разрушением Александрийской библиотеки или сожжением храма Артемиды. Он выбросил мою коробку. Она стояла в прихожей, этакая скромная картонная обитель, но для меня это был портал в измерение абсолютной безопасности. В коробке я был не просто котом, я был идеей кота. Меня не существовало для внешнего мира, и внешний мир не существовал для меня. Мы с коробкой были единым целым, космическим объектом, замкнутой системой, противостоящей энтропии бытия. Когда я сидел в коробке и смотрел на мир через её прямоугольный проём, я был режиссёром, а мир — моим послушным фильмом. Я мог остановить показ в любой момент, просто спрятав голову за картонный край. И вот, этот фильм закрыли по требованию спонсора, не спросив режиссёра. Я уверен, что человек сделал это из зависти. Ему никогда не понять кайфа пребывания в картонной коробке. Его тело слишком громоздкое, а дух слишком слаб, чтобы ощутить всю полноту этого компактного бытия. Теперь я сижу на том месте, где она стояла, и смотрю в пустоту. И пустота смотрит на меня...»

Алексей поставил точку, перечитал написанное и самодовольно хмыкнул. Он снял очки, протёр их и снова посмотрел на меня.

— Ну что, Граф, как тебе такое погружение в твой внутренний мир? — спросил он с видом профессора, поставившего удачный эксперимент.

Я молчал. Я был слишком ошеломлён, чтобы мявкать. Погружение! Он называет это погружением? Это всё равно что пытаться описать вкус устрицы, жуя пластиковую упаковку от неё. Он поймал внешнюю форму, но полностью упустил суть. Его кошачье «я» было слишком человеческим, слишком рациональным, слишком логичным. Там, где у меня был океан инстинктов, мистических предчувствий и тактильных галлюцинаций, у него была жалкая схема, пародия.

Я подошёл к краю стола и заглянул в его записи. Он уже начал писать что-то новое. Это называлось: «Ода старому дивану, или почему точить когти о новую мебель — это священный долг». Я начал читать, и внутри меня всё похолодело. Он писал о том, как я «…с методичностью опытного хирурга-ортопеда разрушаю молекулярную структуру нового дивана, превращая дорогую обивку в лохмотья, достойные украшать хижину отшельника...». И дальше: «...Человек кричит на меня, брызгает водой из пульверизатора, но он не понимает, что это не вандализм, а перформанс. Это реконструкция моего исторического наследия. Мои предки точили когти о кору баобабов, а что у меня есть? Искусственная замша цвета "мокрый асфальт"? Это оскорбление моей природы. Я возвращаю дивану его аутентичную, дикую сущность, вытаскиваю из-под слоя цивилизации его первобытную душу...»

В этом месте я почувствовал, что мои собственные мысли начинают путаться с его текстом. Потому что я действительно точил когти о диван. И когда я это делал, я представлял себе саванну. Я чувствовал запах сухой травы и слышал рык далёких, неизвестных мне, но величественных зверей. И когда мой коготь с хрустом входил в податливую ткань обивки, это был мой личный рык, мой манифест свободы. Так он угадал? Или он просто прочитал что-то в умной книжке по психологии кошек? Я почувствовал себя голым. Словно с меня содрали шкуру и выставили на всеобщее обозрение мои трепещущие внутренности.

Это было неприемлемо.

Я должен был что-то предпринять. Я не мог позволить какому-то инженеру, пусть даже и моему собственному, присвоить мою идентичность. Внезапно меня осенило. Я решил провести следственный эксперимент. Если он так хорошо меня знает, сможет ли он предсказать моё поведение в нестандартной ситуации? Я спрыгнул со стола и направился в угол комнаты, где стоял большой фикус в кадке. Это был мой старый враг. Алексей его обожал, поливал, что-то шептал ему, протирал листья влажной тряпочкой. Я же считал фикус главным конкурентом за ресурсы. Алексей мог одновременно гладить либо меня, либо лист фикуса. И иногда, в приступе безумия, я видел, как он смотрит на фикус с той же нежностью, что и на меня. Это было невыносимо.

Я подошёл к кадке. Земля была влажной. Я оглянулся на Алексея. Он, заметив мои манёвры, даже отложил ручку. В его глазах загорелся нехороший огонёк. Я запрыгнул на бортик кадки. Моя задняя лапа соскользнула, и я чуть не навернулся, но удержался, вцепившись когтями в ствол фикуса. Бедное растение вздрогнуло. Алексей привстал.

— Граф, даже не думай, — сказал он предостерегающим тоном.

Я посмотрел на него. В моём взгляде читался вопрос: «Угадаешь, что я сделаю дальше, о великий знаток кошачьих душ?» Я начал ритмично грести землю из кадки задней лапой. Комья земли полетели на паркет. Я делал это не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой, глядя ему прямо в глаза. Это был акт чистого, незамутнённого терроризма.

— Ах ты ж, зараза! — завопил Алексей, вскакивая и бросаясь ко мне. — Фу! Нельзя!

Я спрыгнул с кадки и, уворачиваясь от его рук, метнулся в сторону кухни. Он бросился за мной, поскользнувшись на комке земли. Я ждал этого. Я знал физику, я знал паркет, я знал коэффициент трения его тапок. Пока он восстанавливал равновесие, я уже был на кухне. Мой план, созревший за долю секунды, был многоходовым. Я подбежал к своей миске с нетронутой клюквенной дрянью и, сделав страшные глаза, издал первый позыв к рвоте. Это был блеф, но блеф гениальный. Я напряг живот, издал характерный утробный звук «хр-р-р-к-х-х» и принял позу, предшествующую процессу очищения желудка.

— Нет! Граф, не смей на паркет! — закричал он в ужасе и бросился за мной.

Как только он приблизился, я рванул обратно в гостиную. Путь мой лежал прямиком к столу, где лежала открытая тетрадь. На бегу я сбил стопку книг, лежащую на журнальном столике. Грохот был ужасный. Человек запнулся о рассыпавшиеся книги и взвыл. Он ковылял ко мне, потирая ушибленное колено, с лицом, искажённым болью и гневом. Я был уже на столе. Я стоял ровно над раскрытой тетрадью. Моя цель была проста: я собирался наложить на его «Дневник кота» свою резолюцию в виде тёплой, ароматной лужи. Вот это был бы настоящий комментарий к его писательскому таланту. Вот это была бы настоящая кошачья критика.

Но в тот момент, когда я уже начал пристраиваться, прицеливаясь хвостом и выбирая самый раздражающий его угол обзора, мои глаза снова выхватили несколько строк из написанного. Он писал новый абзац, прямо под «Одой дивану». И там было что-то о… одиночестве. Я остановился. Мои мышцы, готовые к акту возмездия, расслабились. Я вчитался.

«...Иногда, когда я смотрю на своего человека, я вижу не просто Большого Пальца, открывающего мне консервы. Я вижу одиночество. У него нет шерсти, нет хвоста, он не умеет мурчать и не видит в темноте. Он живёт в мире плоских картинок и громких, пустых звуков. И ему нужен я. Не только для того, чтобы убирать мой лоток, но для того, чтобы быть его якорем в реальности. Когда он чешет меня за ухом, его пульс замедляется. Когда я мурлыкаю, сидя у него на коленях, его давление приходит в норму. Я его личный лекарь, его психотерапевт, его маленький мохнатый Будда. Но он никогда не узнает, что когда я лежу, свернувшись клубком у его бока, и слушаю ночную тишину, я делаю это не только ради себя. Я охраняю его сон от злых духов ночи, которых он по своей человеческой слепоте даже не видит. Духов, которые живут за окном, в темноте, и боятся только одного: моего пристального взгляда. Так что, когда он задерживается на работе или на своих глупых свиданиях, я переживаю не столько за свой ужин, сколько за его энергетическое поле, которое остаётся без моей защиты...»

Я прочитал это, и в моём горле что-то застряло. Комок шерсти? Нет. Комок чувств. Это было… красиво. Это было неправдой, но красивой неправдой. Я никогда не думал о его энергетическом поле. Я думал о том, почему он так долго не идёт и не пора ли уже грызть его зарядку от ноутбука. Но в том, что он написал, была какая-то высшая правда, правда, которую я не мог сформулировать сам. Он, сам того не ведая, приписал мне мотивы, которые возвышали меня в моих собственных глазах. Оказывается, я не просто квартирный нахлебник с гастрономическими претензиями. Я — страж, хранитель снов, мохнатый Будда. От осознания этого моя грудная клетка расширилась, шерсть на загривке встала дыбом, и я почувствовал, как по телу разливается тепло гордости.

В этот самый момент Алексей догнал меня. Он схватил меня поперёк туловища и оттащил от стола.

— Всё, дебошир! — сказал он, запыхавшись. — Будешь сидеть в коридоре и думать о своём поведении.

Обычно я в таких случаях возмущённо ору, вырываюсь и делаю вид, что сейчас умру от разрыва сердца. Но в этот раз я не сопротивлялся. Я позволил ему вынести себя в коридор и закрыть дверь в комнату. Я остался один в полумраке прихожей, на том самом месте, где раньше стояла моя коробка.

И тут со мной произошла странная вещь. Я начал думать не как кот, у которого отобрали еду, а как тот кот из дневника. Я взглянул на закрытую дверь, за которой слышалось сердитое сопение Алексея, наводящего порядок. И вместо того чтобы обидеться, я вдруг подумал: «Бедный мой Большой Палец. Он злится, его давление подскочило, и его энергетическое поле сейчас, наверное, в полном беспорядке. А я сижу здесь и не могу его защитить». Эта мысль была чужеродной, как та самая клюква в корме, но она засела во мне. Мне стало его жалко. Жалко по-человечески, что ли. Это было ужасное, унизительное чувство.

Я подошёл к щели под дверью и лег на пол, просунув под дверь одну лапу. Это был мой фирменный жест. Так я делал, когда хотел показать, что не держу зла. Обычно это был трюк, манипуляция. Но сейчас я чувствовал, что это идёт откуда-то изнутри. Я услышал шаги. Дверь приоткрылась. Алексей посмотрел на мою лапу, торчащую из-под двери, и его лицо смягчилось.

— Ладно, чудовище, выходи, — пробормотал он, открывая дверь. — Только без глупостей.

Я вышел с достоинством сдавшегося, но не побеждённого генерала. Прошёл в комнату, запрыгнул на диван и начал вылизываться, делая вид, что ничего не произошло. Алексей вернулся к столу, закрыл тетрадь и убрал её в ящик. Но я-то знал, что она там. Моя жизнь только что разделилась на «до» и «после». Мой человек решил вести хронику моей души, и, кажется, он делает это лучше меня самого. Он создаёт мой образ, и этот образ начинает влиять на оригинал. Это было самое настоящее вторжение, мягкий переворот, тихая оккупация моего сознания. И я пока не знал, как к этому относиться. Стоит ли мне бороться с этим или просто плыть по течению и позволить ему додумывать за меня красивые мысли о моём величии?

Пока он наливал себе новую кружку кофе, я спрыгнул с дивана и подошёл к миске с кормом. Гранулы с сердечками и привкусом клюквы всё ещё лежали там. Я понюхал их. Запах всё ещё был отвратительным. Но что-то изменилось. Я вспомнил строчку из его дневника: «Человек, стоящий надо мной с кружкой кофе, искренне полагает, что я должен радоваться этому пищевому недоразумению». Он ошибался. Я не должен радоваться. Но Алексей Петрович, этот глупый, одинокий человек с нарушенным энергетическим полем, действительно искренне верил, что делает мне хорошо. Он купил этот корм, потому что на пачке был нарисован лосось, и он подумал, что я это оценю. Он не знал о клюкве. Он просто Большой Неуклюжий Палец. И он только что назвал меня Буддой.

Я вздохнул. Тяжело быть божеством. Ещё тяжелее быть божеством, чей аватар сидит перед тобой и пишет про тебя глупые и трогательные вещи. Я наклонил голову и, стараясь не вдыхать носом этот ужасный ягодный дух, съел одну гранулу. Потом вторую. Сердечко хрустнуло на зубах, и оказалось, что если не нюхать, а просто глотать, то вкус почти как у обычного корма. Почти.

Удовлетворённый Алексей, увидев, что я ем, просиял и потрепал меня по холке.

— Вот видишь, гурман, а ты выделывался! — сказал он.

Я не ответил. Я ел эту гадость и думал о том, что, возможно, быть понятым — это не всегда плохо. Даже если тебя понимают неправильно. Даже если это понимание изложено корявым почерком в дурацкой тетради. Главное, что он пытается. И пока он пытается, у меня есть над ним власть. А власть, как известно, слаще самого отборного лосося. Даже если его посыпали клюквой.

Вечером, когда он уснул, я снова залез на стол и вытащил лапой тетрадь из ящика. Она была тяжёлая. Я открыл её на первой странице и долго смотрел на его каракули в свете уличного фонаря. Я не умею читать так быстро, как он, и некоторые слова были слишком длинными. Но я понял главное. Этот дневник — не просто его фантазия. Это наша общая реальность. Мы создаём её вместе. Он пишет, а я живу. И я решил: пусть пишет. А я посмотрю, как далеко он зайдёт в своих попытках влезть в мою шкуру. И, возможно, когда-нибудь я продиктую ему свою, настоящую первую запись.

А пока что я просто лёг спать на его ноутбук. Тёплый, уютный, идеально подходящий для сна моей широкой кости. Пусть завтра ищет, почему не запускается система. Это будет моя маленькая, чисто кошачья рецензия на его литературные потуги. И первый шаг к моей собственной, пусть и вынужденной, эволюции. Я замурлыкал. Мурлыканье было долгим и задумчивым. Таким же задумчивым, как моя будущая жизнь в образе, придуманном для меня моим человеком.