Глава 1. Хроники мягкого переворота, или Как я узнал, что мой холоп ведёт подрывную деятельность

Запись в дневнике, который я, возможно, порву когтями, как только научусь писать без помощи этого бездарного стенографиста.

Я, кот по имени Граф, урождённый Серым Нейтрино, властелин трёхкомнатной квартиры и прилегающего к ней балкона, нахожусь в состоянии крайнего недоумения. Сегодня утром я обнаружил, что мой человек ведёт дневник от моего имени. Это не просто дневник. Это — покушение на мою личность, клевета в особо циничной форме и попытка подменить моё великое кошачье «я» жалкой человеческой проекцией. Я должен это задокументировать, чтобы у будущих поколений котов (моих котят, которых у меня, по иронии судьбы, нет ввиду известного хирургического недоразумения) были доказательства того безумия, в котором живут их домашние божества.

Всё началось, как и большинство катастроф в истории цивилизации, с самого обыкновенного утра. Если быть совсем точным, с того момента, который люди ошибочно называют «рассветом». Для нас, созданий тонкой душевной организации, рассвет — это не время суток, а состояние желудка. И сегодня мой рассвет был пустым. Чаша, которую мой хозяин, Алексей Петрович, инженер на удалённой работе и, по совместительству, мой личный обслуживающий персонал, имел наглость называть «миской премиум-класса», сияла стерильной чистотой фарфорового дна. На дне этом одиноко отражалась моя голодная, страдальческая морда.

Я, разумеется, предпринял все необходимые ритуальные действия для вызова божества, отвечающего за наполнение. Сначала я спел. Моя утренняя ария «Ода пустому желудку» отличается особой, берущей за душу тональностью. Я начинаю с низких, утробных вибраций, похожих на звук закипающего чайника, в котором плещется сама скорбь, и постепенно перехожу на высокий, пронзительный свист, способный, по моим расчётам, не только разбудить одного конкретного инженера, но и нарушить гравитационное поле в радиусе нескольких метров. Люстры должны звенеть. Это часть ритуала. Люстра звенела, но одеяло на кровати даже не шевельнулось. Мой холоп обладал крепостью нервной системы носорога.

Тогда я перешёл ко второй фазе: тактильной. Я спрыгнул с подоконника, приземлившись на паркет с грацией падающего кирпича (я не толстый, у меня просто широкая кость, и эта кость требует пространства и уважения), и прошествовал в спальню. Алексей Петрович спал, раскинувшись в позе морской звезды, выброшенной на берег неудачной эволюции. Его лицо имело безмятежное выражение абсолютного идиотизма, свойственное всем людям во сне. Я запрыгнул на кровать, стараясь попасть всеми четырьмя лапами точно в область его солнечного сплетения. Приземление было идеальным. Алексей Петрович издал звук, похожий на «х-р-р-о-к-х», но глаз не открыл.

Тогда я применил секретное оружие. «Поцелуй жизни». Я подошёл к его лицу и легонько коснулся мокрым носом его левого века. Реакция была мгновенной. Человек взвился, как ужаленный, что, в общем-то, недалеко от истины. Моё прикосновение по своей пробуждающей силе сравнимо с электрошокером.

— Граф! Ну сколько можно?! — простонал он, глядя на меня мутными глазами. — Воскресенье же!

Воскресенье. Какое нелепое, пустое слово. Разве желудок знает о ваших человеческих «воскресеньях»? Разве мои вибриссы улавливают вибрации календаря? Голод — это состояние вне времени и пространства. Это фундаментальная константа вселенной.

Я не удостоил его ответом, лишь повернулся и прошествовал, задрав хвост, в сторону кухни, всем своим видом показывая, что дальнейшие переговоры будут вестись только через уполномоченного представителя, то есть через наполненную миску.

Алексей, шаркая тапками, поплёлся за мной. Я слышал, как он зевает, как чешет затылок, как бормочет что-то нечленораздельное о кофе. Кофе! Меня всегда возмущала эта человеческая одержимость коричневой водой. Когда я хочу взбодриться, я просто смотрю в окно на голубей. Это естественный, природный энергетик, за которым не нужно стоять в очереди к кофемашине. Итак, мой человек налил себе кружку этой бурды, сделал глоток и только после этого соизволил обратить свой взор на мою кормовую зону. И тут случилось предательство.

— Ого, — сказал он, открывая шкафчик. — А у нас, оказывается, новая партия корма. С лососем и клюквой. Ну-ка, попробуем.

Я насторожился. Зрачки мои сузились в щёлочки, трансформируя мою обычно благодушную физиономию в маску сурового восточного деспота. «С лососем и клюквой». Звучит как угроза. Лосось я уважаю. Это благородная рыба. Я видел её по телевизору в передаче про дикую природу Аляски. Она плывёт против течения, преодолевая пороги, чтобы дать жизнь потомству и быть съеденной медведем. Это трагическая и величественная судьба. Но клюква? Что такое клюква? Это красная кислая ягода, которая растёт на болоте. Я никогда не был на болоте, но интуиция подсказывает мне, что это место, где сыро, холодно и нет никакой достойной еды. При чём здесь клюква? Это кулинарное извращение! Это всё равно что предложить человеку борщ с мармеладными мишками. Но человеку, видимо, эта аналогия в голову не пришла. Он с хрустом разорвал пакет, и кухню заполнил запах. Я принюхался. Пахло… подозрительно. В запахе был лосось, это правда, но его перебивала какая-то сладковатая, тошнотворная нота. Нота триумфа неразумной ягоды над благородной рыбой.

Он насыпал мне полную миску этих красно-коричневых гранул, украшенных, к моему ужасу, маленькими розовыми сердечками. Сердечками! Мой корм пытается выражать мне свои чувства в то время, как я пытаюсь его съесть! Это верх пищевого цинизма. Я подошёл к миске. Долго смотрел на содержимое. Потом поднял взгляд на своего хозяина. В этом взгляде я постарался выразить всю скорбь еврейского народа, уходящего в пустыню, всю трагедию брошенных детей и лёгкое презрение к его новой стрижке. Человек, казалось, не проникся.

— Ешь, гурман, — хмыкнул он и уселся за свой рабочий стол, который стоял в углу гостиной. — Дорогущий, между прочим.

Я не притронулся к еде. Принципы важнее насыщения. Я сел рядом с миской, приняв позу статуи скорбящего фараона, и замер. Я мог просидеть так час, два, целую вечность, пока подлый дух клюквы не выветрится из этих гранул, или пока у моего холопа не проснётся совесть. Но совесть у Алексея Петровича, очевидно, спала вечным сном. Он включил ноутбук, и в его глазах загорелся тот тусклый, отсутствующий огонёк, который появляется у людей, когда они смотрят в светящийся прямоугольник. Я знал, что сейчас начнётся. Сейчас он начнёт стучать пальцами по клавишам, создавая шум, который меня всегда раздражал своим однообразием и полной бессмысленностью. Зачем стучать по пластмассе, если можно просто лежать на солнце? Вопрос риторический.

Но сегодня всё было иначе. Сегодня у него в руках была ещё и ручка. И толстая тетрадь в кожаном переплёте, которую я раньше никогда не видел. Это был новый артефакт. Я навострил уши. Новые предметы в моём ареале обитания подлежат обязательному досмотру, обнюхиванию и, при благоприятном исходе, присвоению. Тетрадь пахла кожей, типографской краской и… намерением. Да, у намерений есть запах. Это был запах человека, который задумал какую-то глупость. Я почувствовал это спинным мозгом.

Человек открыл тетрадь на первой странице, покрутил в пальцах ручку, посмотрел на меня долгим, задумчивым взглядом, от которого у меня чуть не зачесалось под хвостом, и начал писать. Он писал не быстро, как за компьютером, а медленно, с каким-то противным старанием, иногда останавливаясь и глядя в потолок. Меня это заинтриговало. Что он там такое творит? Техническое задание? Письмо в налоговую? Список продуктов? Нет, для списка продуктов он слишком часто на меня смотрел. И слишком мерзко при этом ухмылялся. Я, стараясь сохранять невозмутимость, начал медленное, гипнотическое движение в его сторону. Сначала я прошёлся по подоконнику, делая вид, что меня заинтересовал пролетающий за окном тополиный пух. Затем перетёк на спинку дивана, где прошёлся, балансируя, словно канатоходец над пропастью, до самого её края. Отсюда, с высоты диванной спинки, открывался стратегический вид на его стол.

Я вытянул шею. Почерк у Алексея был, как обычно, отвратительный, но отдельные слова мне удалось разобрать. И эти слова мне абсолютно не понравились. Там было написано: «Дневник кота Графа». И дальше, чуть ниже: «Запись первая. О несправедливости бытия и предательской клюкве». Я замер. В голове у меня что-то щёлкнуло. Дневник. Кота. Графа. Мой дневник? Он пишет мой дневник? От первого лица? Этот человек, который даже не может отличить голубиное курлыканье от брачного призыва, который думает, что солнечный зайчик — это просто пятно света, а не портал в параллельную вселенную, который посягнул на святое — на мои мысли? Сначала клюква в еде, а теперь вторжение в моё сознание. Это была война.

Я грациозно спрыгнул с дивана прямо на стол, стараясь приземлиться на клавиатуру ноутбука, чтобы закрыть какой-нибудь важный файл без сохранения. Это мелочная, но приятная диверсия.

— Граф! Уйди! — закричал он, отпихивая меня от компьютера. — Ты мне сейчас всё удалишь!

Я отошёл, но не ушёл. Я сел на угол стола, прямо на его тетрадь, заняв стратегически важную позицию. Мой хвост нервно подрагивал, выдавая моё внутреннее негодование. Я в упор смотрел на то, как его рука выводит эти каракули. И то, что я читал, пусть и урывками, путаясь в его почерке, ввергало меня в пучину негодования.

«Сегодня мой так называемый хозяин, — прочитал я, и от слова «хозяин» меня передёрнуло, — опять проявил вопиющую кулинарную бестактность. Он насыпал в мою персональную миску, которую я великодушно позволяю использовать, нечто, по цвету и запаху напоминающее переработанные осенние листья с привкусом парфюмерной композиции "Бабушкин компот"…» Я фыркнул. «Бабушкин компот»! Какая пошлость. Я бы никогда не сравнил этот запах с компотом. Скорее с прокисшим вареньем, которое забыли на чердаке заброшенной дачи, где водятся призраки и моль. Но в целом, мысль была верной. Он продолжал: «Я смотрел на эту кучку корма, украшенного идиотскими сердечками, и думал о тщете всего сущего. Человек, стоящий надо мной с кружкой кофе, искренне полагает, что я должен радоваться этому пищевому недоразумению. Ему не понять, что каждое такое сердечко — это гвоздь в крышку гроба моего к нему доверия...»

Я перевёл взгляд с тетради на его лицо. Алексей, заметив мой интерес, широко улыбнулся.

— Что, нравится? — спросил он с интонацией палача, показывающего жертве орудие пытки. — Я решил вести дневник от твоего имени. Хочу понять, как ты мыслишь. Понять твою душу.

Понять мою душу? Моя душа — это потёмки, в которые не стоит соваться даже с фонарём. Это лабиринт из охотничьих инстинктов, презрения к человечеству и любви к тёплым батареям. Что он может там понять? Он, который боится пауков и не может вылизать собственную пятку?

Я снова опустил взгляд на дневник. Он, тем временем, писал дальше, и от его писанины у меня начинали дёргаться усы. «…мой человек, которого я в частном порядке называю Большим Неуклюжим Пальцем, считает, что его утренние почесушки за ухом являются актом высшего благоволения. На самом деле, это грубое нарушение моего суверенитета. Я позволяю ему это только потому, что у меня за ухом иногда чешется, а сам я достать туда лапой не могу без риска вывихнуть плечо. Я использую его. Как он использует открывалку для консервов. И когда он, глупо улыбаясь, называет меня "своим сладким пирожочком", я представляю, как прыгаю на его лицо с разбега».

Я был потрясён. Не самими мыслями — эти мысли я действительно иногда думаю, особенно когда он перебарщивает с сюсюканьем. Меня потрясла наглость их публикации. Он вытаскивает мои самые сокровенные, самые интимные мысли наружу, делает их достоянием бумаги! А бумага, как известно, всё стерпит, но она же может попасться на глаза кому угодно! Соседке Марье Ивановне, которая заходит за солью и всегда смотрит на меня с подозрением! Почтальону! Его маме, которая приезжает раз в месяц и от которой пахнет корвалолом и пассивной агрессией! Если его мама прочитает мои мысли о том, что её духи напоминают мне жидкость для снятия лака, разразится скандал вселенского масштаба!

Я решил, что должен это прекратить. Я протянул лапу и мягко, но настойчиво положил её на пишущую руку Алексея. Когти я не выпускал. Это был жест доброй воли, последнее предупреждение перед началом боевых действий.

— Что, Граф? Хочешь что-то добавить? — спросил он, не понимая всей глубины своего падения.

Я выразительно посмотрел на ручку, потом на тетрадь, потом ему в глаза. Мой взгляд говорил: «Остановись, пока не поздно. Ты вступаешь на тонкий лёд, под которым бездна чужих, кошачьих, непонятных тебе переживаний». Но он не понял. Он отвёл мою лапу в сторону и потрепал меня по голове. Потрепал! По голове! Как какого-то плюшевого медведя! Я оскорбился и отошёл в глубь стола, демонстративно повернувшись к нему спиной. Но уши мои продолжали двигаться, как локаторы, ловя каждое его движение. Он писал дальше.

«… Отдельная тема для моей кошачьей философии — это понятие "прогулка". Мой Большой Неуклюжий Палец искренне верит, что вывести меня на десять минут в парк под присмотром, на этой унизительной сбруе, которую они называют "шлейкой", — значит удовлетворить мои потребности в познании мира. О, святая простота! Прогулка для него — это гигиеническая процедура. А для меня — это экспедиция в неизведанное. Каждый листик, каждый камушек, каждая муха на травинке — это целая вселенная. И когда он, через десять минут, начинает дёргать поводок и приговаривать противным голосом: "Ну всё, Граф, домой, меня там комары едят", — я испытываю чувство глубокой, вселенской несправедливости. Комары едят его, а страдаю я. Где логика? Где справедливость? Человек, которого едят комары, сам виноват в том, что у него нет шерсти и его кровь, очевидно, невкусная. Я бы на месте комаров тоже предпочёл его. Моя кровь, смею заметить, имеет благородный оттенок элитного питания. Я бы не стал марать свой хоботок о какого-то инженера, когда рядом сидит кот-гедонист...»