Какое-то время Шамсиев сидел, как бы обдумывая свой ответ, потом поднял на следователя свои серые, налившиеся стальным холодком глаза, и спросил вдруг:

– Скажи, Сергей, ты был раньше знаком с Бориным?

– Да, – ответил Вахрамеев. – Раза два встречались с ним в театре, однажды сидели в кабинете… ну, у этого замдиректора. Но никаких личных связей или контактов.

– Я верю тебе, – сказал Шамсиев, и холодок в его глазах улетучился. – Ты спросил, что я собираюсь делать? Так вот, сейчас я попробую договориться с Бориным о встрече. Найди мне, пожалуйста, в справочнике номер его телефона…

На звонок Шамсиева отозвался мягкий, бархатный мужской голос, в котором чувствовались слабость и усталость.

– Да, да. Я слушаю вас.

– Здравствуйте, Илья Ефимович! – Шамсиев старался говорить спокойно, ничем не выдавая своего волнения. – Вас беспокоит следователь по особо важным делам Шамсиев Булат Галимович. Я приехал из прокуратуры федерации, из Москвы. Мне хотелось бы встретиться и поговорить с вами. Это очень важно. Я мог бы заехать к вам в любое назначенное время.

Борин долго молчал, видно, обдумывая его просьбу.

– А что за вопрос? – спросил он, наконец, еще более тихим и ослабшим голосом.

– Если позволите, я воздержался бы от комментариев. Телефон не лучшее средство для откровений…

Снова последовала длительная пауза. Шамсиев уже думал, что прервалась связь, но голос в трубке произнес тихо:

– Хорошо. Сегодня я неважно себя чувствую. Приходите завтра, в час дня, если сможете.

– Благодарю вас. До свидания. – Шамсиев, переждав немного, довольный, положил трубку.

– Вы пойдете к нему один? – спросил Вахрамеев, когда Шамсиев уселся на свое место.

– Да, один, Сережа. Так будет лучше. А тебя я попрошу вот о чем. Проверь, пожалуйста, по всем каналам, знал ли раньше Борин Аристову, общался ли с ней, и вообще постарайся больше разузнать о них, об их прошлом. А я, извини, прогуляюсь, пожалуй, по городу. Нахожусь здесь уже три дня и ничего еще путем не разглядел.

– Может, нужна машина?

– Нет, пройдусь пешком. Чтобы люди не говорили: думает на ходу, а ходит очень мало…

За каких-то два часа неспешной прогулки Шамсиев успел побывать в огромном, раскинувшемся на горе парке, в доме-музее знаменитого писателя, прошелся несколько раз по набережной, побывал в двух-трех магазинах и, вероятно, продолжил бы еще знакомство с городом, если бы не набрел случайно на здание главпочтамта, где находился пункт междугородных переговоров.

Он вспомнил, что жена его эти дни должна была находиться дома, и решил позвонить ей.

В междугородке почти никого не было, и, зайдя в будку с телефоном-автоматом, он быстро, без задержки, набрал номер своей московской квартиры. После нескольких продолжительных гудков учтивый детский голосок ответил:

– Это Альфия. Вам кого, извините?

– Альфия, здравствуй, доченька! – узнал он родной голос. – Это папа. Как вы поживаете там?

– Ой, папа, папа! – обрадованно прокричала в трубку дочь. – Здравствуй! У нас все хорошо! А сам ты как? Раскрыл еще преступление?

Шамсиев тихо в кулак рассмеялся. Раскрыл преступление… Вот что значит дочь следователя. Переживает за отца. Сам же шутливо пожурил дочь:

– Ишь какая быстрая! Тебе, только приехал, – сразу подавай злодея со связанными руками. Все бы делалось так просто. Ну, ладно… Ты уже вернулась из пионерлагеря?

– Еще позавчера.

– А как отдохнула?

– Здорово, папа!

– Ну, молодчина, приеду – расскажешь все. А мама дома?

– Нет, она пошла к тете Анжелике, хотела пообедать у нее… – Шамсиеву показалось, что голос дочери немного сник. – Она, наверное, скоро вернется…

– А ты сама пообедала?

– Конечно, конечно! Мама еще с утра все приготовила. Ты только не беспокойся!

Дочь явно не договаривала что-то. Шамсиев не стал ничего выпытывать:

– Ну, ты давай держись там, не вешай носа! – произнес он бодрым голосом, хотя настроение у него упало. – Маме передай привет, когда придет. Скажи, что работа у меня здесь может затянуться. А преступление… Я постараюсь раскрыть его, Альфиюшка, слышишь! Ну, пока, доченька! Я еще позвоню…

Повесив трубку, Шамсиев на минуту задержался в будке.

«Опять эта Анжелика… – подумал он с досадой, готовой вот-вот перейти в возмущение. – Ведь, кажется, уже обещала не встречаться больше».

Анжелика – это была ее подруга. Бог знает, где и как они познакомились. Смазливая белокурая женщина лет тридцати, танцовщица из ресторанного варьете, пуста, как барабан, и в чем-то даже инфантильна, хотя и имеет в кармане диплом института культуры. А многие находили ее просто глупой и вульгарной.

Когда Шамсиев сказал об этом жене, та лишь пожала плечами и произнесла в ответ ту короткую и банальную фразу, которую используют обычно, когда бывает нечем ответить: «Все мы произошли от обезьян…» Однако стала видеться с Анжеликой реже, а потом и вовсе прекратила встречи.

И вот опять эта Анжелика…

Выйдя из главпочтамта, Шамсиев почувствовал нестерпимое желание присеть где-нибудь в укромном местечке и привести в порядок свои мысли. Завернув за угол, он увидел между двумя зданиями небольшой скверик со скамейками и, решив, что лучшего места не сыскать, направился к нему. Выбрав скамейку в глубине сквера, он сел и, пригретый солнцем, забылся на какое-то время, погрузившись в раздумья…

Жену его звали Валентиной. Была она русская, коренная москвичка.

После окончания университета Шамсиев работал некоторое время в Казани следователем, неплохо проявил себя, завершив несколько громких дел. Однажды приехавший из прокуратуры федерации человек предложил ему должность старшего следователя по особо важным делам в столице. Шамсиев не стал отказываться…

И вот спустя примерно год после его переезда пришлось ему вызывать в прокуратуру группу девушек-студенток, являвшихся свидетелями по делу об одной крупной автомобильной катастрофе.

Была среди них одна, высокая, статная, с длинными пепельными волосами и зелеными глазами. Своим появлением она буквально шокировала Шамсиева, и он, что называется, «втрескался» в нее с первого взгляда.

Они встречались месяца два-три, не больше, Шамсиев повез ее в Казань, чтобы показать своему отцу и получить родительское благословение.

Отец его, пенсионер, бывший главбух одного солидного предприятия, еще красивый, здоровый мужчина, потерявший безвременно супругу, мать Булата, и коротавший последние годы бобылем, встретил их радушно и всю неделю, пока они гостили, был ласков и обходителен с Валентиной, но накануне их отъезда пригласил Шамсиева на вечернюю прогулку и завел необычный разговор.

– Вот что, сынок, – сказал он озабоченно, но без тени недовольства, – эта девушка, которую ты привез сюда, хороша собой и, похоже, неглупа, и мне, старому человеку, казалось бы, сам аллах повелел пожелать вам счастья. Но вот что меня волнует: вы люди разных кровей, разных наций…

– Ну и что же, отец! – посмеялся тогда Шамсиев, удивленный наивным простодушием отца. – Разве имеет это какое-нибудь значение!

– Обожди, сынок, не торопись, – продолжал отец спокойно и рассудительно. – Все мы сначала так говорим и лишь потом начинаем разбираться, что к чему. Ты не подумай, я ведь не националист какой-то, не мракобес. Скажу тебе больше, я уважаю обычаи русских и немало у меня друзей среди них. Но супружество – это дело слишком серьезное, чтобы торопиться. Конечно, все мы живем на одной земле и едим единый хлеб, но еще деды наши говорили: «Родная сторона – золотая колыбель, чужая сторона – тараканья щель». Так и человек. Близок тот, с кем у тебя общие корни, общий язык и культура. Одно слово, общий язык…

Они долго тогда спорили. И лишь потом, спустя годы, Шамсиев не раз ловил себя на мысли, что во многом был прав отец, говоривший о разнице кровей. Не ладилось у них что-то в жизни…

Конечно, он не объяснял все только национальным различием, была, наверное, и разность в воспитании, в характере. И все же…

До получения квартиры им пришлось жить несколько месяцев у матери Валентины. Общительная по натуре, она страстно любила гостей и застолья.

Каждые выходные у нее по вечерам собирались друзья, сослуживцы, и разгоралось долгое шумное веселье с красноречивыми тостами, песнями и плясками.

Шамсиеву же, человеку сдержанному, знающему во всем меру, все это претило и порядком надоело. Правда, иногда, внимая просьбам Валентины, он тоже присаживался к столу, выпивал рюмку, другую, но все равно долго не выдерживал, уходил в другую комнату и читал или смотрел телевизор.

А что же Валентина? Как любящая дочь, она поддерживала во всем мать, старалась угождать ей, считаясь, видимо, еще и с их зависимым положением.

Как-то разгоряченная, разрумянившаяся от вина и веселья она зашла в комнату, где находился Шамсиев, и, кротко присев к нему на кровать, положила ему голову на колени и сказала тихим, обиженным, но полным любви голосом:

– Ну, что ты у меня такой злой и нелюдимый татарин. В Мекку, что ли, собрался исповедоваться или в Казань к отцу своему…

Шамсиев не обиделся на нее тогда, подумал, получим квартиру, заживем спокойной и мирной жизнью.

Но, увы, характер и привычки матери, казалось, передались Валентине вместе с кровью, пепельными волосами и зелеными глазами. И в новой квартире, куда они с радостью переселились, то и дело появлялась ее мать, собиралась та же шумная компания – и снова приходилось Шамсиеву обретать покой в одной из пустующих комнат, в одиночестве. И даже рождение дочери не привело к наступлению тех перемен, которых он терпеливо дожидался. А тут еще появились симптомы какой-то новой, странной «болезни»…

У Валентины был диплом сценарного факультета ВГИКа, но первый же написанный ею сценарий почему-то не понравился режиссерам. Во всяком случае, снимать по нему фильм не стали. Обидевшись, она полгода нигде не работала, потом устроилась в редакцию заводской многотиражки, не выказывая более никаких стремлений к высоким пьедесталам.

Шамсиеву по роду своей работы приходилось часто бывать в командировках, и он иногда подолгу не виделся с женой. Сам он не придавал этим разлукам слишком большого значения, просто было некогда задумываться над этим, хотя и случалось, что где-нибудь в далекой провинциальной гостинице, когда выла над крышей вьюга и скрипели ставни, ему становилось не по себе, хотелось общения с близкой и любимой женщиной…

Он не подозревал ни в чем жену, не сомневался в ее супружеской верности, хотя и знал, как профессионал, что от веселых пирушек до любовных прегрешений недалеко, и переступить границу человек может в любое время. А потом этот конфликт, тяжелый, неприятный…

Была ли перейдена та граница, он не знал точно, но она возвратилась домой поздно и, кажется, была слегка пьяна.

Шамсиев любил жену и, как всякий любящий муж, был одержим ревностью, не той, может быть, дикой ревностью, которая отнимает у человека разум, толкает на преступление, а ревностью жгучей, тайной, способной надолго лишить человека покоя. И ее поздний приход сделал эту ревность безудержной.

– Где ты была? Ведь ты вернулась сейчас от мужчины! – вскричал он, не помня себя от гнева, и впервые в жизни ударил ее ладонью по щеке.

Что с нею творилось! Сначала она застыла с широко раскрытыми глазами, белая вся как полотно, потом засмеялась дико, страшно, ища руками возле себя что-то, потом закричала и, бросившись на кровать, забилась вся в судорогах, плача и ударяя себя в грудь маленькими кулачками:

– Феодал! Бай татарский! Что ты дал мне в жизни? – кричала она. – Сам чахнешь целыми днями на работе, выжимая по словечку из пьяниц и подонков! Бросив все, как сумасшедший, мчишься куда-то в полночь, возвращаешься на рассвете, мотаешься месяцами в командировках, не видя меня, дочь, друзей! Что ты оставляешь для меня? Дом? Работу? Одиночество? Спасибо, раз я ничего большего не заслужила! Да, да, я хотела изменить тебе сегодня, хотела, но не смогла, слышишь, не смогла, клянусь! У меня еще есть совесть, есть надежда на лучшую жизнь, и я буду жить этой надеждой, пока не подохну или не сойду с ума!

Шамсиев потом долго думал над ее словами, они будто ножом резанули его по сердцу, оставив незаживающие, кровавые раны.

Он не знал, что случилось с ним, но перестал верить жене, остыл к ней в своих чувствах.

Валентина же, казалось, наоборот, успокоилась, стала жить затворницей, была с мужем сдержанна и ласкова, не высказывая больше никакого недовольства. А потом вдруг неожиданно появилась откуда-то эта Анжелика…

Да, женщину бывает порой трудно понять, как, впрочем, наверное, и мужчину, хотя в поступках мужчины, пусть даже самых опрометчивых, всегда бывает больше логики и здравого смысла, нежели в поступках женщины…

Расстроенный, так и не сумевший развеять своих тяжелых мыслей, Шамсиев поднялся со скамейки и покинул скверик, выйдя на улицу.

Он остановился и посмотрел на часы. Было без четверти пять. Идти в прокуратуру уже не имело смысла. В квартире тоже никто не ждал его. И тут он вспомнил про маленькое кафе на углу улицы…

Посетителей в кафе на этот раз было гораздо больше, и Луиза, оказавшаяся, к счастью, на работе, обслуживала их в паре с какой-то молоденькой высокой официанткой.

Увидев Шамсиева, она заулыбалась ему, как давнему знакомому, и направилась к его столику.

Была она на этот раз в коротеньком синем платьице, белоснежном фартуке и чепчике, такая же легкая и красивая. Подойдя к Шамсиеву, девушка чуть заволновалась.

– О, здравствуйте… здравствуйте… – заговорила сбивчиво, пытаясь, видимо, вспомнить его имя.

– Булат Галимович. Забыли уже? – взглянул на нее с улыбкой Шамсиев, беря в руки меню. – Посмотрим, что вы тут вкусненького приготовили…

– Булат Галимович, здравствуйте… Вы уж извините… – сказала она, покраснев от смущения, но уже в следующее мгновение, совладав с собой, присела за стол и спросила: – Выбрали что-нибудь? Да вы не трудитесь! Я вам сейчас сама принесу все, что нужно!

– Вы что, любимые блюда всех своих посетителей изучили? – как бы между прочим поинтересовался Шамсиев, посмотрев прямо в черные, как смоль, глаза девушки. – Тогда я полностью на вас полагаюсь. Во всяком случае, в тот раз вы не ошиблись…

– Спасибо. Я постараюсь… А вы… вы, наверное, приехали сюда по делу племянницы секретаря горкома, которую убили? – неожиданно спросила она, и тут же в ее широко раскрытых глазах промелькнуло нечто вроде детского страха, словно она сама испугалась своего вопроса.

– А вы откуда знаете? – спросил с нарочитой важностью Шамсиев, чтобы не смутить окончательно девушку.

Луиза как-то простодушно по-ребячески пожала плечами.

– Да весь город об этом говорит. Наш, мол, Вахрамеев не смог найти преступника, вот секретарь и выписал из Москвы опытного следователя…

– Вот как? Ну, это зря. Во-первых, никто меня не выписывал, я сам сюда приехал, по заданию своего руководства. А Вахрамеев… Это очень способный следователь, умный, грамотный. Просто у него другие дела…

– Понимаю, – задумчиво обронила девушка. Она снова смущенно заулыбалась. – Извините, я, кажется, наговорила лишнего… А Вахрамеева я знаю. Он и вправду умный, порядочный… Ой, что же это я сижу! Вам же кушать, наверное, хочется!

Она живо вскочила со стула и заторопилась на кухню.

На столе вскоре появились две порции салата, жаркое в горшочках, стеклянный кувшин с вишневым напитком и два пустых стакана.

– Вы уж не сердитесь, но можно я тоже пообедаю с вами? – сказала Луиза, присев к столу. – Сегодня как никогда было много работы, не пришлось даже перекусить…

– Буду рад, – охотно поддержал ее Шамсиев, наполняя стаканы прохладным напитком. Он тут же сделал несколько глотков. – А вы просто волшебница, Луиза! Такой чудесный напиток! Я как раз умирал от жажды.

– Спасибо. – Девушка тоже отпила из своего стакана и, посмотрев чуть исподлобья на Шамсиева, спросила: – А почему так долго не приходили? Вам понравилось другое кафе?

В ее вопросе словно бы звучал другой вопрос: вы не скучали по мне? Вам понравилась другая девушка? Следователю показалось все это любопытным.

– Ничуть, – ответил он, чуть закашлявшись. – Просто был занят… А сегодня вот решил погулять немного по городу, превратиться, так сказать, из юриста в туриста…

Луиза как-то весело рассмеялась.

– Ну и каковы же впечатления?

– Славный городишко! Такие роскошные парки, сады, река, отличные пляжи…

– А хотите позагораем вместе?

«Ну, девушка, с тобой, право, не соскучишься!» – подумал про себя Шамсиев, даже не почувствовав за разговором, как очистил горшочек от жаркого. А собеседнице ответил не сразу и неопределенно:

– Не знаю даже… Тут, видите ли…

Луиза, видимо, расценив его заминку в пользу своего желания, вынула из кармана блокнотик, карандаш и, черкнув что-то на листочке, протянула его Шамсиеву.

– Это номер телефона. Позвоните послезавтра…

– Хорошо, – не задумываясь на этот раз, сказал следователь, удивляясь какому-то магическому обаянию простоватой на первый взгляд девушки. Взяв кувшин, он наполнил стаканы и, чуть приподняв свой, произнес полушепотом, шутливо и заговорщически:

– За наше знакомство!

Она долго, с любопытством смотрела на него, потом опустила глаза и почему-то тихо рассмеялась.

Машина катила по асфальту с приличной скоростью, тем не менее Шамсиев время от времени поглядывал с беспокойством на часы. Человек по натуре аккуратный, педантичный, он старался никогда не опаздывать, если обещал прибыть куда-то к назначенному времени.

Вечером, после ужина в кафе, он, вернувшись в свою уже обжитую квартиру, долго думал над тем, как лучше построить разговор с Бориным, чтобы не взволновать, не обидеть старика, не вызвать у него никаких подозрений.

После того неприятного случая в театре его все еще мучило угрызение совести, и теперь, когда ему было достоверно известно о тяжком недуге режиссера, он решил быть предельно осторожным.

Перебрав в уме множество самых разных вариантов, Шамсиев остановился на одном: не начинать сразу разговор с убийства Аристовой, свести его сначала к той истории с ограблением и вместе с тем дать почувствовать старику иную, более дальнюю нацеленность своего визита.

Мысли о предстоящей встрече настолько захватывали его, что он долго не мог уснуть, ворочался в постели и проснулся поэтому поздно, уже около девяти, и, не завтракая, направился сразу в прокуратуру. Там он еще раз просмотрел дело, сделал себе кое-какие пометки…

Машина чуть замедлила ход. Впереди уже высились новые городские кварталы, среди которых находился дом Борина.

Попросив водителя остановиться за углом и договорившись, что машина вернется за ним через час, Шамсиев вышел и направился к подъезду дома.

Лифт поднял его на шестой этаж. Посмотрев внимательно на обитую черной кожей дверь, металлическую бирку с обозначением номера квартиры, Шамсиев убедился, что не ошибся, и нажал указательным пальцем на кнопку звонка.

Послышались медленные шаги, затем звук поворачиваемого ключа, дверь приоткрылась – и Шамсиев увидел в проеме высокого, бледного, седоволосого старика, в котором сразу узнал Борина.

– Здравствуйте, Илья Ефимович! – приветствовал он хозяина, когда тот впустил его в прихожую – Я не потревожил вас?

– Добрый день! Проходите, пожалуйста! – ответил глухим голосом хозяин квартиры. – Проходите в зал и располагайтесь, как вам удобно. Там есть стулья, а уж кресло, извините, занято. Лежать в постели – одна пытка, а кресло для больного человека – божья благодать.

Пройдя в комнату, Шамсиев огляделся. Гладкий, покрытый деревянным кафелем пол, высокий потолок со свисающей с него роскошной люстрой. На покрытых рельефными обоями стенах – портреты Щепкина, Станиславского, Ермоловой, еще каких-то артистов, пожелтевшие от времени театральные афиши, фотографии. Два выходящих на улицу окна слегка задернуты мягкими зеленоватыми шторами, на стене, между окнами – полка с книгами. К стене прилегает небольшой рабочий столик, на нем – стакан в серебряном подстаканнике с недопитым чаем, флаконы с лекарствами.