Глава 3. Первая болезнь человечества

Прозрачный утренний ветер приносил с собою зной и лёгкий аромат цветов. За ночь земля не остыла, а солнце, едва выглянувшее из-за горизонта, уже начинало палить. От его ежедневной жатвы не было спасения нигде. Одинокий рыцарь шёл через пустыню, таща за собою меч и еле-еле переставляя ноги от слабости. Он жмурился от солнца. Вряд ли в этом измождённом человеке в грязной одежде, лохмотьями свисающей с тощего тела, можно было узнать короля. Царственный лик одного из величайших правителей, Амальрика I Иерусалимского, скрывал слой пыли и сажи, а его огрубевшая на солнце кожа потрескалась и теперь сильно шелушилась. Но путник упорно следовал вперёд, к цели, не обращая внимания на слабость и жажду. Он потерпел кораблекрушение. Никому, кроме него, не удалось выжить. И Амори знал, что заставило его это сделать – заглянуть в пасть самой смерти и гордо сказать ей: «Нет! Не в этот раз!». Это была любовь к сыну. Всепоглощающая, стирающая всё и сметающая любую преграду на своём пути. Он должен был вернуться к нему. Любым.

Когда я спросил, чем болел его сын, на его лице отобразилась дикая мука и отчаяние. «Болеет, – поправил он. – Ею».

Ею. Ладно. Уже хорошо. Я не стал допытываться и просто пошёл в библиотеку, где поднял всю историю Иерусалимского королевства, начиная от его обоснования и заканчивая фактическим падением в 1187 году.

Так я узнал, что сын Амори – Балдуин IV – также величайший король Иерусалима бо́льшую часть своей жизни страдал от тяжкого заболевания – лепры, и умер от неё в возрасте двадцати четырёх лет. Но болезнь не помешала ему творить великие дела и быть достойным правителем. Давно известно, что все ограничения лишь у нас в голове. Хотя, наверное, легко так рассуждать, будучи здоровым, а не прикованным к постели или инвалидной коляске.

Один раз в жизни мне довелось видеть людей, больных «ленивой смертью». Было это в годы Второй мировой войны где-то в западной Польше.

Наш медицинский взвод, приставленный к мотострелковому батальону, остановился в одном селе с труднопроизносимым названием. Недалеко от него находился лепрозорий. Немцы разбомбили его в первые же дни наступления. Большинство пациентов погибли, а остальные смешались со здоровыми людьми. Восстанавливать медучреждение не было ни времени, ни ресурсов – шла борьба за выживание. На прокажённых махнули рукой.

Мы с моим товарищем, который был в курсе моей некромантической деятельности, остановились в доме одной девушки. Она любезно согласилась приютить освободителей. Он, может, и был освободителем, а я был лишь врачом, и то, недоучкой. Так вот. Та девушка жила со своим парнем, который был болен «Ею».

Я не сразу об этом узнал, но когда узнал, это не стало для меня шоком – только неприятный холодок прошёлся по коже и замер где-то у основания позвоночника. Мой друг сразу же сбежал. Попросился к товарищам, у которых и так восемь человек было в комнате.

Ещё с той девушкой жил её брат-близнец, который вместе с ней ухаживал за её больным возлюбленным. Честно, ситуация у них была странной. Я так до конца в ней и не разобрался. Брат с сестрой наотрез отказывались изолировать больного. Я и не настаивал, только предложил свою помощь в лечении. К сожалению, я не был специалистом в данной области медицины. За два курса медицинского университета я изучил общие предметы, но не успел приступить к изучению материалов своей дальнейшей специализации – хирургии.

Тогда нужных лекарств не было, и достать их было неоткуда. Я прописал больному обычные антибиотики, но против возбудителя ленивой смерти они были бессильны.

«Ты ничего не можешь сделать в этой ситуации – идёт война. Не кори себя!» – сказал мой друг, который сбежал. Но я не мог смириться. Я убеждал брата и сестру свести контакты с больным к минимуму, даже сшил марлевые маски и списал несколько пар перчаток, но они будто не слышали меня. И если ещё Мику, девушку, я понять мог, то её брата нет. Разум отказывался это осмысливать: ради чего он добровольно гробил себя? Они вдвоём ходили по раскалённым углям. Опасность была такая страшная. Ещё пострашнее немцев и угрозы быть сожжёнными заживо или угнанными, как скот, в Германию.

Долгое время я не мог понять, что заставляло того красивого, высокого парня с утончёнными, дворянскими чертами лица и длинными пианистическими пальцами, жить в одном доме с больным, подвергая и себя, и свою сестру смертельной опасности. Я бы на его месте сразу же сказал своё твёрдое слово. Он же, словно слюнтяй, во всём потакал своей сестре, которая не могла обуздать свои чувства и не осознавала всего масштаба проблемы. Да и не похожи они были на простых селян. И вскоре я выяснил, что они жили в городе и переехали в деревню, в дом своего дяди, в начале войны, спасаясь от голода. Их родственник ушёл на фронт, а его племянника туда не взяли по состоянию здоровья. Он был чрезвычайно худ, бледен, сквозь его прозрачную кожу просвечивали чёрные вены. Скорее всего, у него была жуткая анемия и ещё… расстройства в психической сфере.

О дальнейшей судьбе своих друзей я узнал случайно, когда мы уже покинули Польшу. Мне рассказал о них один мой товарищ из разведроты, который вошёл в то село позже меня. Он сказал, что оба: и брат, и сестра заболели.

«А что стало с её прокажённым возлюбленным?» – спросил я в лоб. Приятель вытаращил на меня удивлённые глаза:

«Насколько мне известно, их двоих отправили в восстановленный лепрозорий. Никого третьего с ними не было».

«Ясно, – горько подумал я. – Значит, он не выжил». И так плохо мне стало от этого известия, что захотелось сжать зубы как можно сильнее и выть, выть, словно дикому зверю в лесу, от бессилия и земной несправедливости. Жаль мне стало Мику – светловолосую наивную девушку с огромными серо-зелёными глазами и её непутёвого, но добросердечного братца. Я хотел верить, что их вылечат, но надежды в тяжёлые послевоенные годы на это было мало. Я часто вспоминал их. Вспоминал Мику, орудующую на кухне. У неё всегда было хорошее настроение, несмотря на войну. Наверное, потому, что рядом с ней находились двое самых любимых дорогих людей. Я вспоминал её хмурого, но милосердного брата, которого на самом деле подтачивала вовсе не анемия, а болезнь душевная, которую он вовсе не считал болезнью и отказывался лечить.

Как сейчас, я помню его… Вот он стоит в проёме маленькой прихожей с двумя вёдрами воды через плечо и такой искренней улыбкой. Он улыбался очень редко. И я в сердцах жалел его – ни от чего в этой жизни нельзя зарекаться, ибо, как говорил мой учитель: «Каждый будет испытан тремя вещами: тем, что порицал в других, тем, чего до смерти боялся, и тем, что люто ненавидел. И это – истина. Пройдёт время, и жизнь обязательно ткнёт тебя носом в эти вещи, и от того, как ты справишься с ними, не уронишь ли свою честь, возрастёшь ли духовно, построив нового себя из осколков прежнего, будет зависеть твоя посмертная судьба».

***

Смерть настигла короля Амори в жаркой пустыне. Он умер после осады Баниаса, вследствие длительной лихорадки. С гигиеной в те времена было трудно, тем более в таком знойном краю, как Палестина. Даже короли не были застрахованы от всевозможных инфекций.

Вдохновившись историей Амальрика и Балдуина, я решил стать католиком. Я знал, как на самом деле устроен мир, поэтому не питал иллюзий насчёт религии. Но в католическом храме мне на удивление становилось хорошо и легко на душе, к тому же, я чувствовал, что становлюсь ближе к своим великим друзьям. Поэтому я шёл туда с удовольствием. Ещё и потому, что там меня всегда хорошо принимали. Один католический священник стал мне настоящим другом. Возможно, единственным человеком среди живых, который меня принимал.

А я переносился мыслями к Амальрику, стараясь понять, что двигало им всю жизнь: глубокая религиозная убеждённость или человеческие чувства. Я понял, что единственное, что имело для него значение, это любовь к сыну. Он хотел излечить его от недуга, и завоевать для него весь мир. Амори рассказывал мне невероятные вещи. Он странствовал очень долго. Краткие периоды возвращения домой сменялись затяжными миссиями. Великий король Иерусалима так и не понял, что он был нужнее дома, нужнее своему сыну, а мифическое лекарство, которое он так усердно искал, не стоило разлуки.

Кто только не искал Святой Грааль: рыцарские ордена, иллюминаты, масоны, нацисты. Амальрик искал не его, потому как знал, что он давно безвозвратно утерян. Он искал другую вещь – окаменевший осколок креста, на котором был распят Пророк. Король верил, что если найдёт его, он дарует его сыну исцеление. Легенды также гласили, что была ещё одна реликвия – как раз та, которая исцеляла именно прокажённых – обрывок платка, которым воскрешённый Лазарь вытер свои слёзы после того, как узрел истину. Вряд ли ткань могла сохраниться за тысячу лет, но в мифах говорилось, что она впитала в себя энергию Творца и стала нетленной. Её след терялся в Египте. Во многом именно по этой причине Амори старался завоевать его. Но все его попытки так и не увенчались успехом, а его главный враг – Нур ад-Дин – помешал его планам осуществиться. Хотя, то были призрачные планы. Амальрик верил в сказку, спасительную ложь, которая хотя бы немного грела и смягчала его сердце. Если б не вышеупомянутая легенда, он бы, по его же словам, сошёл с ума от горя.

Он начал военную кампанию против Египта ещё в первые месяцы после своей коронации. Тогда его сын был ещё здоров. Однако тогда Амори преследовал иные цели. Он не мог допустить, чтобы Египет, управляемый шиитами-Фатимидами, объединился с Сирией, где правили сунниты-сельджуки. Это значило бы конец для Иерусалимского королевства. Амори решил воспользоваться борьбой за власть, которая шла в Каире между визирём Шаваром и полководцем Ширкухом, планирующим, как и Нур ад-Дин, объединить мусульманские государства.

После победы над Нур ад-Дином, Амори осадил Ширкуха в городе Бильбейс и сумел изгнать его. Он потребовал за это обещанного вознаграждения от Шавара, но так и не дождался его. За те несколько месяцев, пока Амальрик держал в осаде Бильбейс, Нур ад-Дин восстановил свои силы и ударил по северу Иерусалимского королевства. Королю пришлось вернуться из Египта ни с чем и противостоять новой угрозе.

И во второй раз произошло то же самое. Спустя несколько лет Амальрику снова предстояло останавливать нападение Ширкуха на Каир, чтобы предотвратить поражение Фатимидов. Ширкух отступил на северо-запад. Амори преследовал его и осадил Александрию, вынудив военачальника сдаться. Ширкух увёл свои войска из Египта, признав, что визирём останется Шавар. Но и на этот раз Амори не получил финансового вознаграждения за успешную боевую операцию, кроме недолговременной гарантии того, что мусульмане не объединятся против христиан.

Однако эти войны поблекли на фоне личной трагедии короля. Он больше не испытывал юношеского восторга от очарованности битвами, воспринимал их как неотъемлемую рутину своего правления. Теперь все его мысли были сфокусированы на главной проблеме, которая казалась неразрешимой. Королевский замок наводнили лекари, но все они оказались бессильны. Никто не мог излечить юного принца от его страшного недуга. И тогда Амори, вопреки своей вере, стал искать способ исцеления, выходящий за пределы науки врачевания. Он обратился к магам, но и те не спешили его обнадёживать. А всё потому, что магия в том её понимании, которое ошибочно принимают люди, является выдумкой. Ни один ритуал не избавит вас от тяжёлой болезни. Помочь могут только лекарства, созданные учёными, но на тот момент эффективные медикаменты против лепры ещё не были изобретены. Этому врагу предстояло терзать человечество ещё долгие восемь веков.

Один маг поведал Амальрику легенду о Нетленной Ткани, принадлежавшей воскресшему Лазарю, которая могла избавить от любого недуга, и с того момента начались отчаянные поиски её следов. К счастью, король обнаружил, что ему не придётся плыть на противоположный край Земли, чтобы найти её. Одно древнее предание гласило, что реликвию спрятал в одной из пирамид Гизы безумный паломник Некрос пятьсот лет назад. Он замуровал вход заклинанием, и только чистый сердцем мог войти туда.

«Пожалуйста, мне не нужны богатства и королевства. Мне не нужна власть. Только исцели моего сына!» – обращался Амори к чему-то высшему, неведомому никому на Земле. Ему действительно не были нужны ни богатства, ни королевства. Единственной ценностью для него оставался Балдуин – единственный сын от любимой женщины, с которой он вынужден был развестись, чтобы взойти на престол, и теперь от безысходности и тоски часто делил постель с другими дамами, желая забыться и стереть образ любимой из своей памяти. Чтобы не было так больно, чтобы заткнуть постоянно зудящее сердце. Но ничего не помогало.

Вторгнуться в Египет даже под таким предлогом Амори не мог. Несовершеннолетний халиф аль-Адид, от имени которого правил визирь Шавар, не питал добрых чувств к христианам. Ему пришлось, переступив через свою гордость, принять военную помощь от короля Амори, но он бы не потерпел его войск на своих землях – в таком случае шаткий мир в мгновение ока бы рухнул.

Амори придумал тайную операцию. Он решил переодеться паломником и отправиться в Египет в полном одиночестве. К счастью, либо же несчастью, советники отговорили его от этой безумной затеи. Таким образом, выход оставался лишь один. Амальрику пришлось нарушить мирный договор с халифом и вторгнуться в его земли. Визирь Шавар же в ответ обратился к своему врагу Нур ад-Дину и заключил с ним союз против христиан. В Каир прислали Ширкуха с большой армией и вынудили Амори покинуть египетские земли. Он долго описывал мне все перипетии той неудавшейся военной операции. Впрочем, «военной» лишь в глазах непосвящённых. Истинные цели того вторжения остались известны только магистру Ордена Тамплиеров и ещё нескольким рыцарям из числа высшего руководства, которым Амори доверял. Во время вторжения, пока его войска вновь осаждали Бильбейс, он всё же осуществил задуманное. Он переоделся паломником и втайне отправился к главной цели своего путешествия. То, что ждало его там, выходило за рамки человеческого понимания.

С помощью араба-проводника, которому было выплачено щедрое вознаграждение, Амори попал в Гизу. Конечную цель своего путешествия он выбрал наугад, сердцем. Араб провёл его к тайной каменной тропе, ведущей к гробницам, но дальше следовать отказался.