Глава 2. Колыбельная

Фёдор вышел от государя за полночь. Пир кончился, в ушах стоял хохот ближников, внутри все еще орали скоморохи. Он шел к себе по хрустящему снегу, мечтая лишь о том, чтобы упасть на постель и забыться. Пусто было и муторно.

Сегодня не было сил продолжать допросы, хватило двух отравленных на пиру родовитых. Фёдор сам поднес чашу Ждану Лыкову.

Под сдавленные смешки Лыков поблагодарил государя за милость и сделал глоток. Через минуту родовитый принялся ловить ртом воздух, глаза его закатились, а сам он упал лицом в пирог.

Ближники гоготали, как полчище бесов. Родовитые тряслись от ужаса. И не зря: жена Купеческого такого наговорила под пытками, что следовало бы ее наградить, да не случилось: испустила дух.

А фамилии назвала. И Лыковы были первыми в списке. Этой же ночью ближники ворвутся во двор благородного семейства, чтобы привести к ответу родственничков. Двор этот перейдет во владение Семака Белухи. Это он навел государя на заговор Купеческого. Заслужил.

Поговаривали, в прошлом году сватался он к Младе Лыковой, старшей дочери родовитого. Да отец отказал, еще и прогнал сватов в сердцах обронив:

– Не бывать тому, чтобы Лыковы с грязью смешивались.

Теперь-то жизни Лыковых в руках Семака и строптивой гордой девицы. Будет сговорчива – уцелеет голова оставшихся родичей, а не будет – сгинут всей своей прославленной фамилией.

Явился на пир и Борис Плещеев, отец Фёдора. Между ними разлад давно пошел. С тех пор, как утвердился Фёдор в своем месте подле государя. Михаил Юрьевич подливал весь вечер масла в огонь. То на Фёдора покажет, то на Бориса глянет – и усмехнется.

– Смотри, Борис, – говорил вполголоса, но так, чтобы все слышали. – Каков у тебя сын. Красавец, умница, первый ближник. А заслуги твоей в том нет. Не ты его таким сделал – я. Ты только сломал, а я собрал. Так чей он теперь, Борис? Твой или мой?

Борис дёрнулся, покраснел, только буркнул в бороду:

– Моя заслуга тоже есть. Невелика, а есть.

И замолчал, уставился в кубок.

«Какой ценой! – Зло подумал Фёдор, стискивая кулаки. – Мать в могилу свел, меня государю отдал.»

За оружие Фёдор взялся еще отроком. Отроком же помчался вслед за Михаилом Тёмным воевать кочевников. Тогда в первый раз кровью умылся с ног до головы, пытать научился, жилы рвать из тела, Богом сотворенного.

Рвать души он научится уже потом, в кругу ближников.

Фёдор мучительно икнул.

У крыльца его дома стоял стражник. Не тот, что у ворот всегда службу несет, а из подвальных.

– Ты чего? – Хмуро спросил Фёдор.

– Фёдор Борисович, – шепотом заговорил мужик, – там это… девка та, которую ты велел выгнать. Марья Астахова… Она не ушла.

– Как не ушла? Я велел…

– Она у крыльца сидит. Всю ночь просидела. Колечко мне сунула, последнее, говорит, пусти. Я не пустил, так она у двери легла. Замерзла вся, трясется, а не уходит. Тебя дожидается.

Фёдор замер. Перед глазами предстала давешняя блаженная, в рваной рубахе, босая. Туман в голове рассеялся.

– Где она?

– У черного входа, Фёдор Борисович. Я ее прогнать не смог…пожалел.

Фёдор быстрым шагом, срываясь на бег, помчался, сам не зная, почему. Он обогнул дом, поскользнулся на обледенелых ступенях.

Она сидела на снегу, привалившись к стене, обхватив колени руками. В лунном свете лицо ее казалось бледным и мертвым. Но когда он подбежал, она открыла глаза и посмотрела на него снизу-вверх. Взгляд был тёплый, живой, с затаенной в глубине надеждой.

– Ты… – выдохнул он, а сердце зашлось. – Ты зачем здесь?

Она попыталась встать, но ноги подкосились. Тогда Марья опустилась на колени и подползла к нему по снегу, протягивая руки, поклонилась в ноги.

– Фёдор Борисович, – голос ее дрожал, но был тверд, – помоги. Спаси Ивана, не виноват он. Не за себя прошу, за душу невинную. Возьми меня к себе хоть чернавкой, хоть собакой под дверь. Нет у меня богатства, нечего мне предложить, кроме жизни своей.

Марья уткнулась лбом в его сапоги. Снег падал на ее непокрытую голову, таял на волосах.

– Встань. – Велел он хрипло. – Встань, говорю.

Марья покачала головой, положила ладонь на его сапог, прижалась губами.

– Ноги целовать буду, любую работу сделаю. – Сдавленно пробормотала. – Обещай.

– Ты понимаешь, о чем просишь? – Фёдор наклонился, схватил ее за плечи, поднял с колен. – Ты понимаешь, кого просишь? Я завтра, может, Ивана твоего сам пытать буду, а ты мне – помоги?

– Помоги, – повторила Марья упрямо, глядя ему в глаза. – Я знаю, кто ты. Знаю, что делаешь. Я верю: есть у тебя и душа и сердце горячее. Не зачерствело еще, в глазах твоих вижу.

Он отпустил ее, отшатнулся, будто его ударили.

– Дура! – Выдохнул юноша. – Блаженная!

– Дура. – Легко согласилась Марья. – Возьмешь?

Фёдор смотрел на девушку. Белым покрывалом засыпал снег ее волосы, замел следы, вычистил мир вокруг. Тихо было и спокойно вокруг.

«Пропадет ведь, дура! И меня утащит! – Подумалось ему. – Но как смотрит, как святая.»

– Заходи, – сказал он наконец. – Замерзнешь ведь.

Она улыбнулась сквозь слезы и пошла за ним.

***

Марья вошла во двор ранним утром, когда слуги уже начали возиться. Фёдор ушел рано, бросив на ходу: «Разберут, скажешь, что от меня.»

Марья переступила порог и замерла. Она думала, что идет в дом – ну, в терем, как у людей. А попала в целый город.

Сени – шириной с улицу. Вдоль стен – лавки, крытые сукном, на них сундуки кованые, один другого богаче. Над головой – тяжелые дубовые перекладины, с которых свисают связки трав, луковицы, вяленая рыба. Пахнет хлебом, мятой, старой кожей и еще чем-то чужим, дорогим.

Мимо то и дело сновали люди.

Вот пробежал мальчишка с дровами, засмотрелся, чуть не рассыпал. Две бабы в одинаковых серых понёвах тащили корзину с бельём, зашептались. Прошел мужик с топором за поясом – не то плотник, не то сторож. Глянул тяжело и скрылся за углом.

Где-то бабы пели – тихо, в несколько голосов, ребёнок плакал. В глубине был слышен стук – то ли бочки ладят, то ли кузня.

Первой её встретила Агафья. Ключница стояла у крыльца, подбоченившись, и смотрела так, будто перед ней не человек, а таракан на чистом полу.

– Ты кто такая? – Не терпящим возражения грудным голосом спросила она.

– Марья, Фёдор Борисович велел…

– Знаю, что велел. – Агафья оглядела ее с ног до головы: рваный зипун, босые ноги, кровь на скуле. – В таком виде к господину пришла? Али из подвала сбежала?

– Из подвала. – Спокойно ответила Марья. – Только не сбежала. Меня сам привел.

– Сам? – Седые брови Агафьи поползли вверх. – Ну, дела…

Из-за угла вынырнула молоденькая девка лет семнадцати, уставилась с любопытством.

– Красивая какая, – выпалила она и тут же прикусила язык под взглядом Агафьи.

– Цыц, дура. – Ключница повернулась к Марье. – Ладно. Раз сам велел, пойдем, покажу, где жить будешь. Только смотри у меня: в горницу господскую ни ногой, на глаза без зова не лезь, с ближниками не якшайся, если хоть одну ложку серебряную хватятся – я тебя сама в подвал сведу, поняла?

– Поняла, – кивнула Марья.

– Переодеть тебя надо. – Проворчала Агафья. – Ты что, прямо из пыточной от палача? Срам один!

Марья пошла за ключницей, молодая девчонка увязалась за ними.

Из боковой двери вышли двое – в простых, но добротных зипунах, с виду челядь, но сытые, холеные. На Марью внимания не обратили, будто и нет ее.

– Это кто? – Шепнула Марья.

– Поварята, – буркнула Агафья. – У нас их четверо. И два повара. И еще один для пиров отдельно.

Прошли через еще одни сени – и вдруг оказались в огромной избе, где сразу три печи пылали, а вокруг них, как муравьи, суетились люди.

Бабы тесто месили, девка лет пятнадцати, чистила рыбу. Гору рыбы, целый воз. Другая крупу перебирала, даже глаз не подняла, третья капусту рубила.

– Кухня. – Коротко бросила Агафья. – Тут у нас двенадцать человек. Не считая тех, кто в погребах.

– В погребах? – Переспросила Марья.

– А ты думала, – Агафья усмехнулась. – У Фёдора Борисовича три погреба. Один для снеди, один для питий, один…туда тебе ходу нет.

Двор тянулся и тянулся: конюшня, псарня, амбары – пять штук, один другого выше. Ледник – огромный сугроб с дверью, из которой тянуло холодом даже на улицу.

– Сколько людей? – Не выдержала Марья.

– А кто же считал? – Агафья пожала плечами. – Конюхов четверо, сторожей – шестеро, прачек – четыре. Портных двое, свой кузнец, сапожник… – Она замолчала, что-то прикидывая. – Да еще те, кто при доме: я, Параня, Гришка, Тихон, поварята…– Она махнула рукой. – Душ сорок.

Параня все шла следом, любопытство не отпускало ее от Марьи.

– Ты правда из подвала? А страшно там? А Фёдор Борисович… он какой? Он страшны, говорят…

– Параня! – Рявкнула Агафья. – Замолкни, сорока!

Они поднялись на крыльцо. В сенях стоял конюх, чистил сбрую. Еще не старый, с уставшим каким-то печальным лицом, он поднял глаза на Марью, задержал взгляд дольше, чем нужно, и снова опустил.

– Тихон, – бросила Агафья. – Это – Марья. Она при доме будет. Следи, чтобы Гришка не облапил.

– Угу. – Буркнул мужик.

Марья обернулась, встретилась с ним взглядом. В глазах стояли жалость и усталость.

Агафья ввела ее в маленькую каморку под самой крышей. Внутри было чисто и скромно: лавка, она же – кровать, сундук и маленькое оконце – волоковое.

– Здесь жить будешь. Это твоё. – Она кивнула на холщовую рубаху и старые онучи на лавке. – Переоденься, ходишь, людей зипуном своим пугаешь. Причешись и умойся. Из дома – ни ногой, как за порог выйдешь – сама за себя. Поняла?

– Спасибо. – Тихо сказала Марья.

– Спасибо после скажешь, если не сбежишь через недельку. – Агафья обернулась уже в дверях. – Не думай, девка, я не злая. Порядок люблю. А порядок тут один: господин – всему голова. Что прикажет – то исполнять незамедлительно и непрекословно.

Марья переоделась, расплела волосы, вычесала, уложила в косу. Дверь каморки скрипнула, девушка с испугом оглянулась.

В комнату, принюхиваясь, зашел старый пес. Он несмело завилял хвостом. Марья улыбнулась, протянула руку навстречу.

Пес вошел, облизнул девичьи пальцы. Марья присела рядом, принялась гладить лобастую голову.

–Ты чей? – Шепнула она.

За дверью послышались шаги, потом развязный голос:

– А где тут у нас новая? Эй, красавица, выходи, покажись.

Пёс зарычал, шмыгнул к двери. Марья встала, открыла. На пороге, чуть пошатываясь, стоял молодой парень. Скалился и шарил глазами по ее фигуре. Чубатый, с веселыми глазами и ямочками на щеках. Он был даже красив, если бы не рубец на носу, уродовавший молодого человека.

– Ну, здравствуй. Я – Гришка. Давай знакомится, красавица. Вечером прогуляемся? Холодно будет – согрею.

– Пошел вон, – тихо сказала Марья.

– Чего?

– Пес, взять.

Пес прыгнул вперед, оскалился. Гришка попятился, споткнулся и покатился кубарем по лестнице.

Снизу донесся его мат и хохот Тихона.

– А она ничего, – сказал Тихон Агафье, когда та вышла на крыльцо. – Не промах.

– Посмотрим, – буркнула Агафья, но голос ее заметно потеплел.

Весь день Марья ходила с Параней по дому. Помогала с уборкой, носила воду, стирала белье. К закату ноги еле держали ее, а руки покрылись мозолями.

– Отдохни чуток. – Велела Агафья. – Мало ли что понадобится господину. Ночи, они, знаешь, беспокойные бывают.

Марья поднялась в свою каморку, опустилась на скамью. Дверь скрипнула – вошла Параня с миской щей и ломтем хлеба.

– Вот. Агафья велела отнести. – Она поставила миску на лавку, присела рядом. – Ты на Гришку не серчай, он дурак. А ты правда из подвала?

Любопытное веснушчатое личико уставилось на Марью. Девчонка была по-простому мила. Не красавица, пышная, с толстой косой, бровями в разлет и озорными глазищами.

– Оттуда. – Марья улыбнулась.

– Как же ты к нам попала?

– Попросила.

– Ну, да? – Не поверила Параня. – И Фёдор Борисович взял? К нам просто так не попадают, сама знаешь: и честь великая и кара. – Шепотом закончила Параня. – Иные бегут не оглядываясь.

Марья лишь пожала плечами. Ее глаза слипались.

– Отдыхай, Марьюшка, отдыхай. – Засобиралась девушка. – Двери запри. Гришка ночью придет счеты сводить, как пить дать. А ты Замятню к себе возьми. Он старый уже, но защитит, коли надо.

Пес, будто почуяв, что говорят о нем, протиснулся в дверную щель, завилял хвостом.

***

Поспать Марье, как и было обещано, не удалось.

Ночью она проснулась от ворчания Замятни. Было темно, хоть глаз выколи. Кто-то пытался войти в ее дверь: защелка дрожала.

– Кто там? – Марья надвинула одеяло до подбородка.

Никто не отвечал. Девушка дрожащей рукой потянулась к Замятне, пес уже стоял, напряженно застыв на месте, готовый кинутся вперед. В горле зверя клокотала ярость.

Вдруг послышалась ругань, жалобный скулеж, брань и звуки ударов.

– Холоп! Шкуру сдеру! – Растягивая слова, невнятно бранился голос. – Открывай, бесстыжая!

В дверь ударили кулаком.

Голос Фёдора успокоил пса, он радостно залаял.

Марья поспешно раздула лучину, натянула на себя рубашку.

– Открывай! Открывай! – На распев, монотонно повторял Фёдор, барабаня в дверь

Марья отворила.

Фёдор стоял на пороге, опираясь о стену. Красивый, статный, в темно-вишнёвом дорогом кафтане с крупным золотым узором, с золотым воротником, расшитым жемчугом. Узкий серебряный пояс стягивал по-девичьи стройную талию. Тафья съехала на бок, волосы растрепались.

– Ждала полюбовника, бесстыжая? – Грозно начал он, вваливаясь в комнату. – Испортил вам свидание? Быстро ты жениха своего забыла.

От него пахло хмельным медом, язык путался.

– Как же вы так, Фёдор Борисович? – Ахнула Марья, подставляясь под его занесенную для удара руку.

Замах сошел на нет, рука легла на девичье плечо, опираясь. Ноги едва держали Фёдора.

– Присядьте. – Она помогла ему сесть на лавку.

Замятня вертелся под ногами.

– Место. – Велела Марья, пес тут же лег, положил голову на лапы и немигающим взглядом уставился на девушку.

– Смотри-ка. – Удивился Фёдор. – Понравилась ты ему. И Гришке, я гляжу, тоже. – Точно вспомнив, зачем стучал в дверь, разозлился он.

Фёдор вскинул кулак, на котором растеклась кровь. Все было понятно без слов: Гришка получил от хозяина трепку.

– Зря винишь меня, Фёдор Борисович. – Покачала головой девушка. – Я и Замятню с собой взяла, чтобы не тревожил никто.

– Ай, врешь? – Фёдор вскочил на ноги, вцепился в косу Марьи. – Историю про жениха выдумала. Не к Григорию ли рвалась? А может, сговор у вас был: жениха на плаху, а самим жить не тужить?

Марья поморщилась от боли, но стерпела.

– Отпусти, больно. – Не взмолилась, потребовала. – Послушай себя, – ласково, как ребенку, проговорила девушка. – Я из глубинки приехала, Гришку ни разу доселе не встречала. Нужен он мне, черт бесстыжий!

Фёдор отступил, снова сел на лавку. Глаза его смотрели на Марью, гнев еще клокотал.

«Чушь несу, пьяный дурак.» – Подумал он. Помолчал немного, остывая. Голову руками обхватил, по лицу ладонями провел, уставился на девку.

– Не терплю ложь. И подхалимство. – Тихо выговорил он. – Того у государя при дворе хватает. Никому веры нет.

Он вздохнул, опять спрятал лицо в ладони.

– Устал я. – Выдохнул.

Марья, не спеша села рядом, чуть поодаль, побаиваясь.

– Знаю, – кивнула она. – Отдохнуть надо, выспаться. – Говорила, а у самой страх застыл на кончиках пальцев, руки немели.

– Не могу. – Почти с болью в голосе пожаловался Фёдор. – Глаза закрываю и… вижу их. Государь говорит, пройдет. Молиться надо, дело верное делаю, нужное… а они все равно приходят… Я Замятню искал. Тихон сказал, ты с псом сдружилась, у тебя он.

– Груз тяжелый ты выбрал себе. Душа мается. – Осторожно, ласково прошептала девушка.

– Нет у меня души. – Проворчал Фёдор. – Восемь лет как сменял я ее на… – он осекся.

Марья молчала. Юноша вдруг лег, положил тяжелую хмельную голову на ее колени.

– Нету мочи. – Тихо проговорил он. – Прогони их, нету мочи.

Ладонь Марьи несмело коснулась волос Фёдора, погладила.

– Я спою тебе, спи, – и затянула:

Ходит сон по сеничкам,

Дрёма под окошечком.

Ходят-бродят возле дома,

Всё не спросят, где искомо.

А искомо-то здесь,

Где темно в ночи да весь