Цитаты из книг автора «Евгения Некрасова»

прятали от Веры глаза в нагрудные карманы.

Мамины пятки, похожие на присыпанные мукой горбушки, были сложены одна на другую.

Мама лежала на диване в клумбе своего хала

Ночь – самое хорошее и интересное Катино время. Ничего не приходилось делать или притворяться, что делаешь. Ласковое свободное одиночество. Хочешь – улыбайся, хочешь – трогай себя, хочешь – думай что хочешь, хочешь – представляй, как водные разводы на потолке превращаются то во дворец, то в голого человека, то в ботинок. Время после возвращения из школы до вечера тоже было неплохое: безлюдное и вольное, – но давил страх перед проверкой дневника, в котором иногда плавали лебеди или звенели тройки.

– Не придумывай! – так мама всегда отвечала, когда Катя ей на что-то жаловалась.

Катя катится-колошматится, Катя катится-колошматится – так себе считалка, но Катя всегда повторяла её, чтобы переждать что-то плохое. Мама стояла за спиной и расчёсывала Катины серые волосы. Катя сидела на табурете, в пижаме, на пижаме – цыплёнок с сачком, в сачке – червь. Катино запястье сжимала резинка для волос, которая нужна была для закрепления косы. Катя катится-колошматится, Катя катится-колошматится. Расчёсывание – это как убивание. Каждый раз, когда гребень тащился по Катиным волосам, ей казалось, что кожа на голове сейчас повыдернется пучками. От расчёсывания и тугой косы болела башка. Катя иногда думала рассказать об этом, но мама повторяла, что длинные волосы – очень женственное украшение.

Водопаднул слив, снова щёлкнул свет, и шаги ушли

Кикимора слезала спиной, держась передними лапами за край шкафа. Когтистыми цыпочками она встала на книгу про Гулливера, покарябав её корешки. С полки Кикимора расторопно сползла на стол и оставила два грязных птичьих следа на Катиной тетрадке.

созданьице сидело на высоком одёжном шкафу, дрыгало куриными лапами и возилось с длинными серыми тряпочками. Здесь оставалось наморожено, но ход на лоджию был закрыт. Старушка-птица курочила серые ленты в когтистых руках и поскрипывала ртом. Катя вслушалась. – Ки-ки-ки! Ки-ки-ки! – это такой звук издавало созданьице, и Катя поняла, кто перед ней.

Катя повернула голову и увидела прямо перед собой старушку с закруткой вместо носа. На мелкие голову и тельце были намотаны разноцветные тряпки. Под ними просматривалась иссиня-жёлтая кожица. Созданьице то ли улыбнулось, то ли оскалилось, и Катя подумала, что это не старуха, а ребёнок – потому что так кровожадно-ласково улыбались только дошкольные невыросшие, не знающие ещё классов. Не просто ребёнок, а состаренная помесь невыросшего человека, цыплёнка и рыбьего малька, потому что у созданьица были собачий провал рта и птичий острый язык, длинные беличьи ресницы, щучьи зубы и когтистые куриные лапы, которые торчали из-под нагромождения тряпок. Старуха-ребёнок сидела на банке с закрученными груздями. Она оскалилась ещё шире, протянула курино-старушечью руку с острыми ногтями, наклонилась и пощекотала Катину подмышку. От созданьица пахнуло пылью и грибами. Катя ударила морщинистую лапу. Та была тёплая и шершавая. Старушка-ребёнок шлёпнула невыросшую по ладони в ответ. Катя огляделась – они сидели на лоджии среди развалов баночных разносолов, лыж и пустых цветочных горшков. Из висевшего прямо над ними окна извергался морозный воздух.