Цитаты из книг автора «Евгений Жаринов»

Ведь еще Пикассо сказал: «Искусство – это большая ложь, помогающая понять правду жизни».

«Исихаст есть старающийся заключить в своем теле бестелесное». Вот оно – явное противоречие с западной концепцией души, по Фоме Аквинскому. Последний вслед за Аристотелем видит в душе материальное и тем самым косвенно вдохновляет того же Джотто на создание линейной перспективы, а исихазм утверждает, что тело должно стремиться к бестелесному и никак не меньше.

Именно по этой причине романтической личности свойственен не просто эгоизм, а эгоцентризм.

Вот почему все, кто приближался к Наполеону, должны были отказаться от собственной воли и превратиться в простое оружие управления. «Этот ужасный человек, – говаривал часто Декре, – поработил всех нас, он крепко держит в своей руке все наши стремления, а эта рука попеременно бывает то бархатной, то стальной и никогда нельзя заранее знать, какою она будет в данный день, так же как невозможно было ускользнуть от нее – она никогда не выпускала того, что ей удавалось захватить».

Там, в Эрфурте, Тальма продемонстрировал Европе, по-видимому, все, чего может достичь искусство в мире политики. На представлении Вольтерова «Эдипа», когда Тальма в роли Филоктета произнес: «L'amitie de grand homme est un bienfait des dieux» (дружба великих людей случается по благословению божью), Александр I повернулся к Наполеону и демонстративно пожал ему руку.

Наполеон по своему психическому типу личности был артистом. Эту черту прекрасно отметил Л. Толстой в своем романе «Война и мир». Сцена перед Бородинским сражением тому может быть ярким примером. Наполеон выставляет портрет своего малолетнего сына перед войсками и с удовольствием слышит крики «ура» своих гвардейцев. Он принимает перед боем пастилку от простуды, получает удовольствие от того, как слуги ухаживают за его холеным телом, и ему дела нет до того, что всего через несколько часов поле битвы будет обильно полито чужой кровью.

Наполеон откровенно восхищался трагиком, игравшим Отелло и Гамлета, считая его совершенным актером, который использовал классические трагедии для воплощения его собственных мечтаний о величии.

«Язык, мысли, манеры, – пишет Мельци, – все в нем поражало, все было своеобразно. В разговоре, так же как и на войне, он был чрезвычайно находчив, изобретателен, быстро угадывал слабую сторону противника и сразу же направлял на нее свои удары. Из всех его способностей его самая выдающаяся – это поразительная легкость, с какою он по собственной воле сосредоточивал свое внимание на том или ином предмете и по нескольку часов подряд держал свою мысль как бы прикованною к нему, в беспрерывном напряжении, пока не находил решения, в данных обстоятельствах являвшегося наилучшим. От природы вспыльчивый, решительный, порывистый, резкий, он в совершенстве умел быть обворожительным и посредством искусно рассчитанной почтительности и лестной для людей фамильярности очаровывать тех, кого хотел привлечь к себе».

«Фауст», сюжет которого меняется от части к части, является произведением многослойным. Оно приспособлено для постановки в театре. Первая часть написана как классическая трагедия. В практике театральных постановок сложилась традиция, что актеры, играющие в прологе, исполняют ключевые роли и в пьесе. Так перед зрителем предстают: Режиссер – он же Бог, Актер – Мефистофель и Поэт – Фауст. В первой части есть все элементы трагедии: искушение дьяволом; соблазнение невинной девицы; убийства ее матери, брата и ребенка; расплата за содеянное.

Гете вообще был решительно против определения главной идеи произведения и говорил о любопытствующих: «Вот они подступают ко мне и спрашивают: какую идею хотел я воплотить в «Фаусте»? Как будто я сам это знаю и могу выразить!