Отзывы на книги автора «Евгений Клюев»

Очень хотелось бы ограничиться двумя-тремя словами - мол, книжка супер, всем читать!
Но положение обвязывает сесть и написать что-нибудь эдакое, дабы чтобы хоть что-то. А это трудно. Препарировать сказку, которая учит отказаться от обеденности и стать чуточку счастливее, практически так же можно, как и разбить деду и бабе золотое яичко - нужно всего лишь превратиться в мышку и махнуть хвостом. Дело плёвое для любого Ваще Бессмертного, но совершенно невозможное для зашторенного жизнью Марфика или Светы.

Никто ведь ничего не понимает, но каждый делает вид, что понимает все.

Вот и взяла наша Марфета книжку Клюева, и пропала. Сразу возникают вопросы. Почему "наша"? Кто такие "мы" и вообще по какому праву повествователь дал нам в собственность совершенно неизвестную и, возможно, и даже - скорее всего, неприятную Марфету? Вопрос, конечно, мелочный, потому что Марфета, как мы знаем, сразу пропала, но ложечки-то нашлись! И вообще!

Как бы там ни было, ты все равно не имеешь права вынимать мое Азовское море из моей системы представлений, помещать в твою и там понимать.

Попав в повествование Марфета ошалела. Шаль была причудливая, остроумная и невероятно развлекательная. Она приятно ласкала плечи безудержным весельем и ежеминутными поворотами сюжета. И всего бы ничего, если бы ничего не случилось и ткань шального повествования струилась по немолодым плечам Марфеты бесконечно, уча радости вне жизни и многообразию словоигр с припрятанными смыслами. Но, видимо, гробы у автора закончились, и свою улетную книжку он, раздразнив, закончил возмутительно малым числом катастрофически микроскопических страниц.

Книжка пробирает до самых нутрёнок! Устраивается там со всеми неудобствами и самозабвенно орет дикие песни.
Вы ещё здесь, Лайвлибовское Безмозглое? Руки в ноги и быстро в ЧАЩУ ВСЕГО!
P.S.

Оценки Ваши ничего не меняют в мире: он существует независимо от них.

Ох ты-ж, елки-моталки! Как же мне нравится нереальная реальность, создаваемая автором! И точно известно, что он на 50% придумал ее. И точно известно, что на столько же она правдива. Известно... А что это такое: знать, представлять...

Нельзя найти то, чего не ищешь. Нельзя захотеть то, чего не представляешь себе. Нельзя ощутить потребность в том, у чего нет названия.

Как же это точно, как же это верно. И как же это грустно, товарищи! Ведь, если я одна что-то себе представляю, то вам от этого совершенно нет никакой выгоды. Рассказать красочно у меня может быть и получится, но видеть вы будете свое, а не мое... Грустно.

Я вспоминаю свои детские годы, улетающего олимпийского мишку в 1980 году. Да-да, не смейтесь, именно это время оказалось для меня наиболее реальным в процессе чтения книги Клюева. Мишка улетал в голубое советское небо. Все с ним прощались, вытирая сентиментальные слезы. Ах, как это трогательно! Какой единый порыв у всех жителей нашей великой (в то время) страны! А я думала о том, что наступит когда-нибудь 2000 год, очень нескоро наступит, да. И будет мне в том двухтысячном году аж 32 года. Ужас! Старухой буду, ведь столько не живут.

Только сегодня вот прошла по своему двору, услышала обрывок разговора местных старушек: "В новом году нам уже по 84 будет. И жить еще так хочется!" Хочется жить... Очень хочется. А вот мама моя, их подруга, не дожила нескольких дней до своих 82-х лет. Так тоже бывает. Одним век отмерен для жизни, другим несколько десятков лет. А некоторые и не помнят, что жили. Такая она штука сложная, земная жизнь.

И реальность моя, та, которая нереальная, часто проявляется весьма причудливыми заморочками. То окажется для окружающих повернута стороной Елены Александровны, к которой-то страшно подойти, такой у нее взгляд неприступный. А то, вдруг сквозь неприступность проглянет Леночка, дитё малое... Ну, да у кого так не бывает. Вот и Клюев об этом же пишет. Это для того, чтобы вы мне поверили. Есть дед Антонио, с которым уютно и совсем не страшно. Но, есть и Антонио Феери, от которого можно ожидать всякого разного. Кроликом сделает, например. Или перепилит, да так и оставит...

Вот морочу я вам голову, а о сюжете не пишу. Да и чего о нем писать-то? Сами все знаете, сами ежедневно оказываетесь в своей собственной нереальной реальности. Только что шли по улице родного города, а тут вдруг оказались в его двойнике. И попробуй разберись, где же на самом деле лучше? Где стоит остаться? В реальности №1 или в №2? Кто посоветует? Кого спросить?

И жалко, жалко, жалко – всех.

PS: А мишка, между прочим, все так же улетает...

«Милый мой, все мы просто играем словами! Но всем нам кажется, будто словами своими мы способны придавить к земле то, что существует вокруг нас. Мы уверенно говорим о чем-то: «Это имеет место быть!» А откуда у нас такая уверенность?»

Это, конечно, жёстко, писать рецензию на такую книгу. Тем более, что прошло уже больше месяца, как прочитала.
Попытаюсь всё же уложить свои разбегающиеся мысли в слова.

«Между двух стульев» - это такая невероятная игра слов, что диву даёшься, но если это Ежу понятно, то мне и подавно должно быть, хотя более забавного брэда я не читала со времён Алисы.
Только вот у Клюева не Алиса, боже не надо никого спасать, а Петропавел. Ага, мужик, неудачно позавтракавший пирогом с миной.
И чего только с ним не приключилось в Чаще всего. И кого только он не повстречал на пути своём странном.
Шармен, ускакавшая куда-то с Всадником-с-Двумя-Головами, Бон Жуан, морочащий ему голову разными нелепостями, Ой ли-Лукой ли, Белое Безмозглое, Пластилин Мира, Старик-без-Глаза, Гуллипут, Тридевятая Цаца, Смежная Королева, Тупой Рыцарь, Воще Бессмертный, Летучий Нидерландец...  Да разве всех перечислишь?
И у них у всех одна беда- Муравей Разбойник, которого боятся они гуще всего на свете.
Так может задача Петропавла избавить их всех от этого наказания? Вот и не угадали. Его призвание - поцеловать Спящую Уродину. И, поверьте, это не наказание, а награда. «Спасибо нашей родине за Спящую Уродину!..»

Вот только как это сделать, хром небесный знает. Впрочем, Слономоська тоже в курсе, но к ней ведь надо дойти. То есть опять трупик, тупик в смысле. Одно ясно - в Хамской обители, её нет, как и в Таинственном Остове, впрочем, а Таинственный Остов даже вовсе не Населённый пунктик.
Точно! Эвридика! Уродина живёт возле Гаперболота Инженера Гарина! Как можно было такое забыть?! Или там СолоВий поёт? Вот ведь путаница какая!

А тут ещё Тётя Капитана-Франта объявилась, и тоже поучать Петрапавла надумала. Кажется все здесь хотят проехатся по его Катке сознания, в общем Дохлый помер, не зря же вон Волка Семеро Казнят. И никакая лужёная глотка не поможет, кричи не кричи.
А Дама-с-каменьями вообще строгая. Любит загадки и любит убивать. Об этом любезно сообщил Шпрот-в-сапогах, улыбаясь при этом по-чеширски.

Короче, всё у них там мимо-реальное, что музеи, что события, что сама местность.
И всё же Петрупавлу его миссия удалась. Впрочем,даже это теперь не главное. Главное то! Что они до него достучались, как это странно не звучит. Он ведь понял жизнь, понял Жук Привозной её правду!:«В таких ситуациях можно понять Жизнь: ей с собой немножко скучновато, хочется чего-нибудь на стороне, чего-нибудь эдакого. И она обращается к Литературе с просьбой о зеленой орхидее в петлицу. А Литература щедра: в ней сколько угодно зеленых орхидей, целый сад зеленых орхидей!»

Если вы поняли что-то из того, что я написала, то вы либо гений, либо честно признайтесь в содеянном, а именно, что сидели таки Меж двух стульев. Как вам это удалось - теперь и я знаю. Не так уж это и сложно.
«Так рыбак подолгу сидит с удочкой у реки, вылавливая крохотного карасика, в то время как дома ждет его суп из судака. Так мальчишка взбирается на самую верхушку дерева за маленьким кислым яблочком, не обращая внимания на спелые плоды, упавшие на землю. И так бродим мы по дальним дорогам мира, чтобы в конце жизни понять, что значит родина, и вернуться к ней, -кружными путями все бродим и бродим по дальним дорогам…»

Лампомоб 2017
11/15

– А что есть в литературе, кроме сказок? Мне кажется, писатели сами понимают, что они только сказки и пишут – правда, называя некоторые из этих своих сказок «правдивыми историями»… но тут всё зависит от того, насколько ты честен!

Крошечные сказки, которые описывают жизнь и чувства маленьких бытовых предметов. Я в детстве тоже таким была увлечена - наделяла всякие ручки, фломастеры, фантики эмоциями и придумывала через что они прошли, чего хотят и так далее. Обычно это были какие-то трагичные истории.

Дети, возможно, будут заинтересованы такими сказками. Не зря в сказках животные разговаривают и являются главными героями, детям нравится все невозможное, волшебное, в той или иной степени выходящее за пределы нормы.

Как и во многих сказках здесь очень много взрослого подтекста. Например, в сказке про дирижерскую палочку, которая была надломлена. Я, как взрослая (надеюсь), отнеслась к ней очень серьезно.

А Дирижёрская Палочка, конечно, совсем сникла: все надломленные обычно сникают – кто раньше, кто позднее.
– Концерт окончен, – сказала она.

Я просто почувствовала себя этой надломленной дирижерской палочкой.
Но поймет ли эту метафору ребенок? Скорее всего нет. А может быть и да, дети бывают очень смышлеными. А может ребенок интерпретирует ее совершенно иначе и по-своему.
В любом случае, сказки интересные. Про сердечко мне тоже понравилась история. Тоже с интересным смыслом.

Сердечко-Вырезанное-из-Картона задумалось.
– А если у меня нет хозяина?
– Так не бывает, – засмеялась Одна Собака. – Хозяин есть у каждого. Если его, конечно, не потеряли… Вы, может быть, потеряли хозяина?
– Если бы у меня был хозяин, – сказало Сердечко-Вырезанное-из-Картона, – я бы его ни за что не потеряло!
Но Одна Собака возразила:
– Ох, не зарекайтесь! Это с каждым может случиться. Даже я, которая очень любит своего хозяина, однажды потеряла его. И стала сама не своя!
– А чья? – поинтересовалось Сердечко-Вырезанное-из-Картона.
– Ничья! – с ужасом ответила Одна Собака. – И, уверяю Вас, страшнее ничего не придумаешь. Потому что… когда ты ничья, у тебя никого на целом свете нет. И ты скитаешься где придётся – без дома, без поводка, без еды…
– По-моему, это не так страшно, как Вы говорите, – подумав, сказало Сердечко-Вырезанное-из-Картона. – Дома у меня, вроде, никогда не было, поводок мне не нужен, а еда… я не голодно.
– Тогда Вы странная какая-то собака, – был ответ. – У всех собак, которых я знаю, а я знаю весьма много собак, есть дом. И поводок им нужен. И голодны они всегда.
Тут Сердечко-Вырезанное-из-Картона расхохоталось:
– Дело в том, дорогая Одна Собака, что я не собака! Я Сердечко-Вырезанное-из-Картона.
– До свиданья! – попрощалась Одна Собака.

Акцентировать внимание, конечно, нужно на том, что это сказки для очень любопытных детей с пытливыми умом. В них заложен правильный смысл, и если ребенок будет об этом размышлять то он получит правильные выводы.

Как бы выглядел мир, в котором старушка учит плясать лягушонка, старичок, распахивая окно, громко кричит для поднятия настроения местных жителей: «Трумбаду, трумбада!», а другой, неудачно упавший с кобылы, был склеен крепким клеем и стал в двойном количестве? Все это и пытается представить в своей повести «Между двух стульев» (всего-то 60 с небольшим страниц) Евгений Клюев, призвав на помощь пятистишия Эдварда Лира.
Справедливости ради, надо отметить, что на страницах повествования все-таки присутствует и крупица здравого смысла в виде молодого человека, которого зовут не то Петр, не то Павел, в общем, Петропавел.
***
Если вы отобьетесь от Шармен и увяжитесь за Бон Жуаном, который удалился в направлении ускакавшего Всадника-с-Двумя-Головами, то, возможно, попадете в странную местность.
Нет не так. Вначале вы попадете на паркетный пол, плавно переходящий в поляну, за которой находится ЧАЩА ВСЕГО, и проживает (иногда) засекреченный старик Ой ли-Лукой ли, распевающий странную песню:
Двенадцать человек на сундук холодца –
Йо-хо-хо! – и ботинки гнома.
Думаю, уже стало ясно, чем занимается на страницах своей повести г-н Клюев – всячески издевается над Здравым Смыслом (именно так, с большой буквы). Тем Здравым Смыслом, который «…деловитый и трезвый хозяин. В гости к нему не приходят ни в два часа ночи, ни в семь часов утра – приходят либо к обеду, либо к ужину. Не надевают канареечные шорты, полосатые гетры или купальник – надевают строгое платье или костюм тройку. В гости к Здравому Смыслу не приносят попугая на плече или жабу на ладони – приносят букет цветов и торт».
***
Спрашивается, как же происходит процесс этого издевательства?
Отвечаю, всеми возможными способами. Например, коверканьем известных слов и переиначиванием устоявшихся понятий. Помещением носителя Здравого Смысла – Петропавла, в нелепейшие положения. Сталкиванием бедного молодого человека с совершенно невозможными персонажами.
Как вам, например, такое Белое Безмозглое, рассуждающее об асимметричном дуализме языкового знака или о природе имен.

Если название не раскрывает сущности предмета… бессмысленно пытаться объяснять что бы то ни было с помощью названий… Имена условны… Они не воссоздают предметного мира… Они создают свой мир… это мир имен… мир слов… Их придумали, чтобы обмениваться словами, а не предметами… предметы бывают тяжелыми… они не всегда под рукой… ногой… головой… – и Белое Безмозглое прикинулось уснувшим.

Или Пластилин Мира. Мало того, что ему надо 126 раз позвонить в придверный колокольчик, так он еще и не имеет постоянного вида. Не говоря уже о Воще Бессмертном, проживающем в ХАМСКОЙ ОБИТЕЛИ, или Смежной Королеве.
Вот, например, описание последнего персонажа.

Дальше...

Петропавел очнулся, но, увидев хозяйку, чуть было снова не лишился чувств. Она состояла из двух четко отграниченных друг от друга половин левой и правой, причем, по всей вероятности, половины эти принадлежали раньше разным людям. Левая сторона была несомненно заимствована у красавицы: золотые кудряшки, трогательный серый глазок с длинными пушистыми ресницами, половинка изящного носика и пунцовых губок безупречного рисунка, половина подбородка с половинкой ямочки, половинка точеной шеи, обольстительное плечико, прекрасные линии руки, талии, бедра, стройная ножка – во все это можно было бы без памяти влюбиться, если бы не правая сторона. Всклокоченные белобрысые патлы нависали над косеньким глазом, дальше следовали половина приплюснутого и, видимо, перебитого носа, уголок толстых брюзгливых губ, шея в складках, свисавших с подбородка, могучее мужское плечо… ну, и так далее, до земли. Вертикальный шов на ее платье соединял кружевной сарафанчик с грубошерстным салопом, левая ножка была обута в серебряную туфельку, правая нога – в черный резиновый ботик. Обувь обнаруживала отчетливое несоответствие размеров…
Увидев Петропавла, хозяйка тоже сильно удивилась и тотчас принесла странные извинения:
– Простите великодушно: я думала, это Тупой Рыцарь, от которого я уже припухла!

От такого вида можно запросто потерять последние мозги, оставшиеся после соударения с дверью Королевы.
***
Г-н Клюев порой просто невыносим. От него достается буквально всем. И Канту, и Гегелю, и Фердинанду де Соссюру – отцу-основателю лингвистического структурализма. Особенно последнему.
И спрашивается – за что? Ну, подумаешь, разделил человек язык, как систему, и речь, как реализацию этой системы, и доформализовался до синтагматической и парадигматической осей. Так ведь, заметьте, не сам. Это же все бесстыжие ученики, составившие из его лекций, записей и конспектов посмертный «Курс общей лингвистики».
Но нет пощады от бездушного автора. И гонит он своего здравомыслящего героя (нас с вами) через АССОЦИАТИВНОЕ ПОЛЕ, на поиски Слономоськи, чтобы тот указал путь к Спящей Уродине, поцеловав которую только и можно вырваться из этого безумного мира.

Но почему же тогда Петропавел, возвратившись в такой привычный и почти уже не замечаемый обыденный мир нашей действительности, вдруг устремляется назад, чтобы навсегда остаться в том не поддающемся никакому Здравому Смыслу безумстве? :)

Слова-которые-сказаны-что-то-означают-даже-если-ты-ничего-не-имел-в-виду.
Слова определяют реальность. Слова определяют сознание. Иногда слова определяют всё.

Именно поэтому (и ещё потому, что всё, что бы я не написала, будет translit'ом, в той или иной мере искажающим авторские смыслы) мне так сложно говорить об этой книге, и, хотя не сказать ничего было бы легче, я всё больше убеждаюсь, что это было бы неправильно.

Из точки A в точку B - как в задачках для третьего класса - движется человек; но постепенно возвращение домой становится для него путём к нему самому: собрать себя по отражениям и воспоминаниям, по придуманным именам и отголоскам прошлого.

Translit - не только роман-петля, но и, мне кажется, роман-лабиринт. Нетрудно заблудиться там, где повествование дробится, раздваивается, - расслаивается, - рассказчиками становятся разные герои, а на месте одной сюжетной линии образуются сразу четыре...
Да и не может быть по-другому в книге, где повсюду двойники, рожденные силой слов:

Нет вокруг нас случайных слов! Любое прозвучавшее слово уже повлияло на все будущие слова сразу, ничего не может быть произнесено без последствий, а написано - и подавно.

Любой язык, по Клюеву, - сила созидающая; ложь, высказанная словами, становится правдой, вернее, одной из версий правды. Человек, берущий псевдоним, непроизвольно создаёт двойника, себя-другого; ребёнок, играющий в безобидное, казалось бы, это-не-я-это-один-мальчик-на-меня-похожий, создаёт этого мальчика-на-него-похожего; наконец, переведенное на английский название нашей страны порождает незнакомую нам землю, ведь Russia - отнюдь не Россия.

В Translit'е Клюев играет с действительностью, рассматривает её в профиль и анфас, с виртуозной легкостью абсурдирует казавшееся очевидным. Часть этой игры - тексты-вставки, одновременно служащие и условными границами между частями книги, и смысловыми дополнениями. Казалось бы, они выбраны наугад; создается иллюзия, будто мы прочитываем их параллельно с романом (что необычного в работе, допустим, со словарём или в рассматривании расписания самолётов?), и из-за подобного взаимодействия непохожих на первый взгляд текстов рождается новые слои и оттенки понимания.

И постепенно действительность сама включается в игру. Отсюда - и слова-которые-сказаны... - фраза из совсем другого произведения, раз за разом приходящая на ум, и отчетливое узнавания собственных почти бессознательных мыслей в раздумьях героев, и удивительнейшее совпадение - рецензия на книгу Манон, танцовщица Антуана де Сент-Экзюпери, прочитанная мной практически сразу же после первого же упоминания в романе мимессы Манон и добавившая глубины восприятию её образа.

В этом романе есть всё, что можно пожелать: яркие образы и потрясающие идеи, непредсказуемый (и всё еще туманный для меня) финал, есть, в конце концов, ни на что не похожий, завораживающий стиль, для которого хочется создать новый термин - клюевский, потому что я не знаю ни одного подходящего для него эпитета или сравнения.

Любой текст - транслит: на поверхности одно, внутри - другое, не верь, не обманывайся, не-пей-из-лужицы-станешь-козленочком...

Читать и перечитывать. Читать и перечитывать, играя с реальностью в слова.

Ой, прихожу я вчера домой, усталая, голодная, а мне извещение пришло – заказное письмо из Москвы. Ура, пришла выигранная на раздачах книжка. До закрытия почты час, успею…желудок подождет.

И такая няшность пришла. Хотя серый переплет с красным пятном в стиле Кандинского и попыткой изображения Дамбо не понравился. Такая книжка требует акварели. Как в мультике «Эрнест и Селестина» или в «Иллюзионисте».

Но сами сказки – чудо!!! Даже не сказки, а притчи. Про нашу жизнь. Вот зонтики встретились и полюбили друг дружку, хотя их хозяева и не думают встречаться. Трагедия зонтичной жизни! Вот норковая шубка обижает китайскую куртку (Барсика моего в том шкафу не было), вот бенгальские огни на шкафу затеяли спор о жизни (вселенной и всем таком), прямо политический спор… притчи про пословицы и мелочи нашей жизни, которые обычно мы выкидываем в мусорную корзинку. Может быть, у какой-нибудь салфетки тоже чувства имеются, раз уж они нашлись у пешеходного перехода…

Сказки в стиле Ганса Христиана Андерсена, но более актуальные. И если кто-то читает за завтраком газеты или смотрит телевизор или слушает радио, то я буду за завтраком читать эти сказки-притчи. Это такие завтраковые сказки – читаются быстро, настроение поднимают…

Рассказать о романе Евгения Клюева Translit? Помилуйте. Translit — это космос. Разве о нём расскажешь? Нет, можно, рассказать, конечно, только всё сказанное тем же транслитом и будет — на поверхности одно, внутри — другое. А уж если написать, тогда тем более: "сама избирательность письма есть залог обмана: всех подробностей никогда не опишешь, а сущность так и так ускользает <...> написать – значит обмануть". Так что — не верьте мне, я вру взахлёб и думаю, что говорю правду.

А правды и нет никакой. Есть только вулканическая пыль, повисшая над Европой, и человек, утонувший в её облаке, в мире, состоящем из тысячи других миров, не пересекавшихся друг с другом до тех пор, пока не было найдено Слово. Слово же суть ключ, и что им откроешь — одному Богу ведомо. Если допустить существование Бога, если думать, что он не ты сам и есть. Потому что "человеку, взявшему в свои руки слово, больше не нужен Бог: скажи — и будет по слову твоему". Ведь любое произнёсённое, написанное, да и просто подуманное слово даёт толчок рождению новой реальности, наполняет её живой кровью, запускает и, что самое главное, запустив — отпускает.

Клюев называет свой роман "петлёй": мол, героя она захлёстывает, а вместе с ним закольцовывает и читателя. Но петля, круг как таковой, очерчивает границы, за которые не выйдешь. Translit же их раздвигает — до бесконечности, до не-охватить-взглядом, не-объять-разумом, ибо нет никаких границ в реальности, которая и не реальность вовсе — текст... надтекст, подтекст, интертекст. Словесный лабиринт. Где пространство клонирует само себя, герои раздваиваются, растраиваются, разделяются и отделяются друг от друга, начиная жить каждый собственной жизнью, сотворённой благодаря одному лишь вскользь оброненному слову.

Это как с мальчиком из другого романа Клюева , с тем, которого назвали Лев и который однажды обнаружил, что переименованная улица не становится той, в которую её переименовали, а остаётся прежней, просто сдвигается в иной пространственный пласт и существует параллельно новой, носящей совсем другое имя. Это как с городом Копенгаген, живущим по-своим копенгагенским законам, рядом со своей усечённой версией Копен, не пересекаясь с Кёбенхауном. И все три не тождественны друг другу, как Москва не тождественна Moscow, а Россия — Russia. Правда, если тот мальчик, из другого романа, воплотился-таки в слове, которым был назван, и нашёл себя в предназначенном этому имени пространстве, то в Translit'е герой — наоборот — развоплощается, да и нет у него здесь одного имени, а есть легион имён. Которые он сам же себе и придумал, заигравшись в игру "это-не-я-это-один-мальчик-на-меня-похожий". Насочинял других себя и, сам о том не подозревая, выпустил на свободу.

И вот уже непонятно, кто из множества путешествующих по Европе "пожилых мужских иностранцев" стоит у истоков всего этого многомерного безобразия, кто раскрутил волчок реальности, кто был первым, а следовательно — настоящим. Потому что все теперь — первые и все — настоящие. И жутко от этого, и весело, и безуминка такая шизофреничная над всем, и радость от осознания, что теперь-то уж точно — каждый получит то, что хотел, и ужас — капелькой пота сползающий по виску.

Путешествия в себя плохи тем, что, когда ты совершаешь их, ты находишь в себе гораздо больше, чем одного себя —ты находишь там, например, четырёх себя... четырёх апостолов! Каждый из которых пишет о Боге, но в конце концов — о себе.

Абсурдно это? Да ладно. Нет тут никакого абсурда. Всё так и есть — объективно так и есть. И не больно совсем, и не страшно, если задуматься. А задуматься стоит — и не только в рамках короткого отзыва.

Translit из тех романов, что, дочитав и закрыв, хочется открыть и начать заново. Вчитываясь в то, что осталось между строк, за гранью восприятия и понимания, вслушиваясь в особенное "клюевское" бормотание-забарматывание, выпутываясь из паутины, этим бормотанием созданной. Там много чего осталось, есть ещё где утонуть, есть из чего вынырнуть.

Зачем я помню теперь имя твоё, Эйяфьятлайокудль? Помню ведь зачем-то...

Удивительный роман. Загадочный, иллюзорный. Потрясающе написанный. Такой, что, кажется, скажешь о нём что-нибудь, и всё испортишь. Потому что ни одно слово не будет верным, ни одно не передаст того магического очарования, под которое попадаешь с первой страницы, с первой фразы

Ребенка назвали ЛЕВ.
Зачем людей называют львами? И если называют львами, то почему не называют тиграми, слонами, медведями? Хотя раньше, кажется, было имя Кит. Но потом киты исчезли. А львы остались…

И у одного из Львов оказался редкий, недоступный пониманию дар. И дедушка. У особенного Льва оказался особенный дедушка. Дедушка-фокусник, могущественный Антонио Феери, добрый дед Антонио. Мне бы такого дедушку! Я бы... Впрочем у особенного Льва и город особенный. Многослойный город, город-в-городе, где пространство расслаивается, складывается гармошкой, само в себе отражается и на себе же замыкается.

И знаете, что интересно, в жизни ведь тоже так бывает: идёшь вроде бы по знакомой улице, сворачиваешь за угол и вдруг — не та это улица, люди не те, да и город — не тот... Мир словно дымкой подернут, новый мир, незнакомый. И ты в нём тоже — не тот, и мысли у тебя другие, необычные мысли, несвойственные тебе, чужие и твои в то же время. В такие мгновения приходит вдохновение, случаются озарения и что-то внутри меняется.

Андерманир штук — другой вид... Странная, щемящая тоска, и сердце ноет, и на душе тревожно и муторно — с первой и до последней страницы, весь роман. И хочется говорить о нём, долго говорить, а слов — нет. Там они все, слова, под книжной обложкой остались...

Мне очень нелегко сказать это, но ваш сын упал в Эйафьятлайокудль.
Смишнявочка из контакта, которую я перепостила себе вечером 31 марта. И, как ни странно, она довольно точно описывает книгу, которую я начала читать 1 апреля. Ведь героя действительно можно в первую очередь назвать сыном - у него очень деятельная и сверхопекающая мама. И Эйафьятлайокудль самым главным образом повлиял на события романа. А описать, о чем эта книга, и правда оказалось очень нелегко.
Кто там и куда упал - это уже, простите, спойлеры (под катом).

Дальше...

Я иногда обсуждаю читаемые книги с друзьями. В этот раз мы беседовали с chloe_villette :
Я: Какой-то мужик едет из Москвы в Хельсинки, но маме врёт, что в Берлин. Мне бы его проблемы. И когда он доехал до Хельсинки, звонит мама и говорит "звонила тётя Лида, что гуляет с тобой по Берлину". И он в шоке и в Хельсинки

chloe_villette : какая занимательная история, я теперь заинтригована) сбоку в контакте вдруг появилась угрожающая реклама "Сергей Маковецкий в Спб". и взгляд такой исподлобья. мужик в Хельсинки, кто-то с ним гуляет в Берлине, а мы с тобой сидим в Спб, и тут Маковецкий!

Я: Я тебе потом расскажу, что дальше с мужиком. Судя по возрасту, его играет Маковецкий. Но он ещё в Хельсинки.

Поскольку имени героя за всё время действия романа автор нам так и не открыл, он у меня так до конца и проходил Маковецким. Хотя где-то в первой трети текста оказалось, что он пожилой длинноволосый хиппарь. Впрочем, всё условно.

Уехав из Берлина, он знал все о Манон. Все, кроме фамилии, возраста, образования, национальной принадлежности, семьи, из которой она происходила, круга друзей, заработка, распорядка жизни и номера телефона.

Мы, в свою очередь, о нелюбопытном Маковецком знаем очень даже многое: год и место рождения (пятьдесят четвертый, Калинин), род занятий (преподаватель датского), место проживания (Копенгаген), хобби (сочинительство романов в голове)... в принципе, уже становится понятно, что эта информация совпадает даже с краткой отпиской в Википедии относительно самого автора. Так что можно героя назвать и Клюевым. Названия - они вообще не принципиальны, если вы не поняли.
Наш Макоклюев - человек-мозаика. Постепенно, страница за страницей мы собираем его - хобби, привычки, цитаты, пристрастия, воспоминания, друзей. В детстве хотел быть Робертино Лоретти. В отрочестве заворожился непонятными словами из начала одной пьесы. В подростковом возрасте переписывался с капстранами. В юности хипповал. В молодости вёл не очень упорядоченную половую жизнь. В зрелости - всё то же самое. Половая жизнь, хиппарство, капстраны, филология, психические расстройства.
Да, он филолог. Филолог "до корня мозгов", как мы говорили в университете. С детства шел на зов незнакомых слов. Клюцкий и его шведский друг-психиатр Ансельм даже придумали деление людей на вербальных и невербальных - таких, как жена Ансельма Нина, которой кажется, что реальность не меняется от изменения номинации.

Ей и сейчас это неинтересно – ей даже не смешно, когда она слышит Астино: «Пап, а можно я тебя теперь всегда буду называть “крем для рук”?» – и ответ Ансельма: «Да ради Бога, только я тогда буду называть тебя “зубочистка для ушей”!»… а они – оба – хохочут как сумасшедшие… что тут смешного?!

Но можно играть и крутить слова сколько угодно. Можно шутить с многослойностью реальности. Можно искренне верить в то, что слова что-то меняют. Можно филологически анализировать окружающий мир. Но всегда есть предел, который нельзя переходить.
Маме врать нельзя.
А Мацуев этот - соврал. Сам не зная, зачем. Ну знаете, когда вы пожилой хиппарь и мама следит за каждым вашим шагом, хочется соврать. То ли раньше он этого не делал, то ли сие была последняя капля, но как только он на голубом глазу сказал маме, что направляется в Берлин, сидя в поезде Москва-Хельсинки, тут оно всё и посыпалось...

Если вы филолог - почитайте эту книгу. Если лингвист - тем более почитайте. Возможно, вам очень понравится. Автор так непринужденно жонглирует словами, создавая невероятные мосты, замки и конструкции. Выстраивает гипотезы и теории, посыпает именами и цитатами. Просто глаз радуется. Я упивалась этой книгой, наслаждалась каждой строчкой.
Если вы настороженно относитесь к современной русской литературе - попробуйте эту книгу. На мой взгляд, она очень высококачественная. Очень русская, практически непереводимая, при этом с таким удивительным дымком исландского вулкана, с большим количеством слов на самых разных языках - и все равно она о русских и для русских. Нет, нет, без ура-патриотизма и провозглашения чего бы то ни было. Просто... вот такая вот.
Если вы любите постмодернизм - ознакомьтесь с этой книгой. Она написана в лучших традициях, с метатекстом, перекличками, пасхалками. В конце каждой части есть некоторый сюрприз. Возможно, другие его уже описали, но я не буду. Мне очень понравилось, что это сюрприз.
Если вы увлекаетесь темой двойничества - эта книга просто-таки для вас. Начиная с легких намеков, роман так пропахивает эту тему, что любо-дорого. Близнецы, отражения, раздвоения, наложения личностей, совпадения. Всё в этой книге постепенно расплывается, размножается. Только вот мама одна.

Он ведь и так давно уже знал: не случится в будущем никаких реинкарнаций, ибо все реинкарнации происходят синхронно, и все они уже здесь.

Если просто хотите хорошую книгу - да вот же она. Начинается забавно, потом захватывает, к концу становится жутко (особенно, если ночью читать), а финал: да, я так и знала!
Много хороших, интересных поводов для размышления. Одну цитату даже выписала
Помимо главного героя, много ярких и интересных персонажей, автор выражает точку зрения каждого из них, повествует нам о каждом, так что это полноценный роман с несколькими линиями (которые, правда, все равно все сводятся в одну точку - Маклин и его допотопный телефон, с которого смс отправляются только translitom)-

Датский телефон в Дании должен говорить по-датски, так Бог распорядился, а Бог не возле Нёррепорта находится – Бог на небе находится. Не предусмотрел Бог русского на твоем телефоне – значит, испытание тебе такое: истязай себя транслитом. Судьба ведь везде, милые люди! Как это – «вошьют»? Права не имеют менять ничего! Он, вон, на компьютере Ворда не ставит, с Воркс мучается, а все почему? Потому что не было у него Ворда при покупке – и пусть не будет. Нельзя менять мир по своему хотению… – по щучьему велению, может, и ладно бы, но для этого, во-первых, щуку иметь надо, а во-вторых, дураком быть, Емелей. Он щуки не имеет… так что вопрос, дурак он или нет, на фоне отсутствия щуки теряет смысл. Хотя, наверное, дурак. Только дурак без щуки, то есть совсем безнадежный: мало того, что дурак, так еще и без связей. Интересная типология: дураки делятся на две основные группы – дураки без щуки и дураки со щукой…

Забавно, но пишу рецензию второй раз. Первый раз ее съел Лайвлиб - а может, она где-то и есть. Всё возможно. Всё условно. Всё вербально.