Однажды на выходной приехала мать с моим двухлетним младшим братом. Мне тогда было десять лет. Одеты они были очень нарядно, на брате пестрая цветная рубашечка с короткими рукавами и, еще пестрее рубашки, на лямочках коротенькие штанишки, перетянутые резиночками на каждой ноге. На голове у него была белая шапочка с маленьким козырьком. Мать любила «пускать пыль» в глаза деревенским подругам и, приезжая на родину, одевала всегда самое лучшее. Строго наказав мне, чтобы я смотрел за братом, и что если он запачкается мне не сдобровать, ушла к какой-то подруге детства. Сказала что на часок, но мать я знал хорошо и понимал, что этот часок растянется на два-три. Компания моих парней ушла к плотине, и мне было очень тоскливо. Брат ковырялся в куче опилок и стружек у козел, на которых пилили бревна, а я сидел на скамейке у стены дома и с неприязнью смотрел на него. Тут во двор заходит Петр, мой двоюродный брат, только что вернувшийся из армии. Служил он на флоте и по деревне ходил обязательно в тельняшке. Петр стосковался по родной деревне и близким, рвался всем помочь и во всем поучаствовать, будь то работа или гулянка.

– Мать где? – обратился он ко мне.

Первым отреагировал на вопрос мой младший брат:

– Там! – глубокомысленно молвил он, показав пальчиком на дорогу.

Петя улыбнулся:

– Ну вот! Пока служил, у меня еще один брат появился на белый свет. Сережкой назвали, хорошее имя. У меня вот на корабле друг остался, тоже Серега, ему еще год служить.

– А я знаю где? – ответил я, – пошла к какой-то своей подруге. Думаю, часа через два вернется.

– Слушай, Жень! Бабушка мне сказала, что ты редко когда приносишь налимов. Давай сходим пока на речку, я тебе покажу место, где их под плитами много. Тащи на всякий случай вилку.

Я, понятно, обрадовался, и мигом слетал в сарай за вилкой. Место это оказалось не так далеко от того, где ловил я, метрах в трехстах ниже по течению. Там у самого берега лежал прямо в воде громадный плоский булыжник, а перед ним на берегу натоптана площадочка. Должно быть, женщины сюда ходят полоскать белье, подумал я.

Петр скинул брюки, засучил рукава тельняшки, взял у меня вилку и пошел в воду. Я остался с братом на берегу, оценивая речку в этом месте. Действительно, здесь было глубже, и плиты на дне лежали явно крупнее. Вдруг Петя, приподняв очередную плиту, начал энергично звать меня рукой. Посмотрев на малого, который мирно ковырялся на берегу в песке, я быстро пошел по воде к Пете. Тот глазами показал под плиту, там между двух небольших камней дремал налим, какого мне ловить еще не приходилось, не меньше чем на полкило весом.

– Подержи плиту, – прошептал Петр.

Я схватился за нее и тут боковым зрением увидел, что течением ко мне несет красивый большой цветной мяч. Оглянулся и тут же понял, что это совсем не мяч, а надутые пузырем праздничные штанишки моего брата, голову же его не видно, она под водой. Я схватился за эти штанишки и поволок брата к берегу. Сзади тут же на берег выскочил Петр. Он поднял Сережу за ноги вниз головой, а я начал стучать его по спине. Все это мы делали молча, не разговаривая, по какому-то наитию. Малыш напыжился, изо рта и носа вытекло немного воды, он начал кашлять, а потом истошно на всю реку закричал. Петя положил его на свои брюки, предварительно вытащив из кармана портсигар и спички, с каким-то отрешенным видом сел рядом на траву и закурив, сказал:

– Чуть не загубили малыша. Пять лет плавал на военных кораблях и никогда так не пугался.

В метре от меня в траве ворочался налим, рядом валялась моя вилка, а мне первый раз было это совсем не интересно. Я пытался успокоить своего младшего брата, уж больно сильно он плакал. Подключился и Петр, начал крутить перед его глазами свой портсигар, с выгравированном на крышке военным кораблем, тот быстро успокоился и потянулся к нему. Петр отдал, улыбнулся и уже весело посмотрел на меня:

– Видишь, Жень, брательник то курильщиком будет, ну уж моряком-подводником – это точно.

– Тебе смешно, а мне мать колотушек надает.

– С какой стати! Ты не рассказывай. Смотри, какое горячее сегодня солнце, через полчаса на нем все высохнет.

Я посмотрел на малого. Тот уже о своем заплыве забыл и увлеченно возюкал отполированный до блеска портсигар по Петиным брюкам.

– Петь, а Серега то тебе теперь портсигар не отдаст.

– Отдаст, запросто. Я отбирать и не буду, а обменяю на конфетку барбариску, которая лежит у меня в кармане.

Удивительно, но все получилось, как сказал Петр. Серега охотно обменял портсигар на конфету, одежда действительно высохла быстро, а мать про этот случай так ничего и не узнала.

Если жизнь бурлит в воде, то не в меньшей степени она процветает и над ее поверхностью. Над водой и над высокой осокой по берегам летает бесчисленное количество стрекоз: больших, классических, и маленьких, почему-то синих. Оказывается стрекозы очень полезные: они поедают кровососущих насекомых, а сами являются пищей для птиц и рыб.

Мимо такого количества корма птички, понятно, пролететь никак не могут. Их радостный гомон – естественная музыка услаждающая ухо каждого рыбака. Над водой носятся ласточки-береговушки, а по берегу, подергивая длинным хвостом, бегают белые трясогузки. Иногда можно увидеть и куличка. Невозможно не отметить обилие соловьев, живущих в кустах вдоль реки. В начале лета, ночами, они услаждают слух жителей деревни. Как же приятно засыпать на сеновале под трели соловьев. Такая маленькая невзрачная серенькая птичка нам, людям, наглядно демонстрирует, что талант никак от внешности не зависит.

Я писал о том, что плотина делит реку на две части. На самом деле сама плотина сформировала и третью часть. Это водоем, который получился естественным образом под плотиной, внешне он напоминает озеро, поскольку вода, падая с плотины, не убегает одним сплошным потоком, а натыкаясь на большой остров из известняковых плит, делится на два рукава, огибающих этот остров. «Озеро» – единственное место на реке где водится голавль. Больших голавлей я не видел, но зацепить на стрекозу или кузнечика даже полукилограммового сильного красавца – великая радость и удовольствие. Кроме этого под плитами острова обитали самые крупные налимы в реке. Однажды мне удалось поймать экземпляр весом явно больше килограмма, взвесить, к сожалению, не удалось.

Выше плотины река тихая, широкая и глубокая. На нее ходили ловить плотву и щук, а еще мы, мальчишки, любили там купаться.

Плотина стояла совсем не для того, чтобы разнообразить нам там, в деревне, времяпрепровождение. Она имела сливной канал, в котором стояла турбина и электрогенератор, вырабатывающий электроэнергию для всей деревни. Управлял этим хозяйством старик, которому до революции принадлежала мельница. Иногда ночью он поднимал шлюзы и спускал воду. Выше плотины образовывались лужи, в которых было много зазевавшейся рыбы. Дедом он был добрым и всегда давал знать нам, мальчишкам, когда будет проводить эту операцию. В этот день мы вставали в шесть утра и бежали к плотине. Крупную рыбу дед в этих лужах собирал себе в корзину, а мелкую оставлял нам.

Конечно, иногда не замечал он в глубоких лужах и крупную рыбу. На обследование луж у нас было час-полтора. Собрав рыбу, дед тут же опускал шлюзы, вода быстро пребывала, и лужи соединялись с рекой.

Повзрослев до состояния старшего школьника, я стал реже бывать в деревне, но память об этом прекрасном природном мире осталась в душе навсегда. Последняя встреча с ним была в 1969 году, после того как я окончил четвертый курс института. Как-то за пивом со своими двумя студенческими приятелями меня накрыла ностальгия по детским временам, связанным с речкой Мгой, и я начал им рассказывать о тех своих детских впечатлениях. На удивление друзья внимательно слушали, потом один из них вдруг сказал: «Жека, это так интересно. Я был бы не прочь такое увидеть и ощутить?». Мы тут же договорились на трехдневный поход вверх по речке Мге от самого его устья, от места впадения реки в Неву.

На 440-м автобусе, который ходит из Питера в Кировск, по дороге, идущей по левому берегу Невы, рано утром мы доехали до остановки Река Мга, вышли и тут же пошли вверх по левому берегу речки Мга. Надо сказать, что погода благоприятствовала, за три дня не было ни дождя, ни жары, ну а то, что нас заедали комары, воспринималось как естественная плата за удовольствие от похода. Сгоряча мы много прошли в первый день и палатку разбили на берегу реки напротив деревни Пухолово, это от моей деревни всего в семи километрах. До темноты изловчились наловить удочками рыбы на уху. Прекрасно провели вечер у костра, наговорились, выспались, а рано утром продолжили свой поход. Для меня это было особенно ценно, удалось увидеть и прочувствовать речку Мгу от ее устья до княжеского парка. В середине дня мы в этом парке уже разбили свою палатку, договорились с двумя купающимися мальчишками, что они посмотрят за нашим хозяйством, и тут же пошли на экскурсию. Осмотрели плотину, постояли на ней, послушали шум падающей воды. Сходили к полуразрушенной Успенской церкви и обошли ее вокруг. Внутрь зайти не удалось, дверь была на замке, купол еще не рухнул и храм последний год служил колхозу складом химических удобрений.

Надо было подумать об ужине, и мы вернулись к своей палатке. Мальчишек поблагодарили и выдали им по шоколадке. Потом искупались, я взял спиннинг, парни удочки и мы пошли за добычей. В течение часа я зацепил на блесну щучку, а мои друзья поймали с десяток плотвичек и окушков. Вечер опять провели у костра за разговорами. Обсуждалась тема приезда сюда еще раз специально за налимами, а еще наметили мы подняться выше по реке к деревне Петрово. На следующий день, выспавшись, утром мы поплавали в речке, собрали вещи и пошли на остановку автобуса.

Все были довольны, считали, что разведка боем прошла успешно. Однако планам нашим сбыться было не суждено, более того, мог ли я подумать, что находился в контакте с живой речкой Мгой последний раз в своей жизни. Все начало рушиться буквально через два-три года.

В деревне два старых погоста, на одном хоронили православных, а на другом старообрядцев. Оба расположены на высоком берегу реки рядом с мостом-плотиной. Ежегодно в Троицу помянуть ближних собираются на них сотни людей. Однажды Троица выдалась жаркой. Это обстоятельство не отменило советскую традицию крепко выпивать на могилах родственников. После поминок многие пожелали освежиться в реке. К несчастью одному человеку выплыть не удалось. Как часто бывало в советские времена, реакция власти на это событие оказалась самой бестолковой. Секретарь райкома приказал демонтировать шлюзы и спустить воду. С этого действия человек начал уничтожать ту уникальную природу, которая естественно сформировалась в речке Мге и вокруг нее. Уже через два-три года после этого на всем протяжении реки Мги ее берега стали отдавать в собственность дачникам, совсем не учитывая национальную особенность нас, русских, гадить под себя. Речка оказалась слишком маленькой, чтобы выдержать такой объем грязи, сливаемой в нее.

Вот что сегодня осталось от дамбы и старого моста

Оказалось, что не только меня очаровала эта река. Вот какое стихотворение под названием «Река Мга» написала Марина Тарнопольская:

 
Из мглы Синявинских болот,
Как узенькая строчка,
Летит стремительный поток —
Невы шальная дочка!
Скрипит над ней висячий мост,
Вдоль берега тропинки,
И стайка озорных стрекоз
Уселась на кувшинки.
Извилиста, не глубока,
Короткое названье,
Но эта речка, речка Мга —
Само очарованье.
 

Явно стихотворение было написано еще про живую реку. Через некоторое время был построен новый мост, а мост на дамбе демонтировали.

К 2004 году был восстановлен Успенский храм на Божьей горе. Я воцерковился и став его прихожанином регулярно приезжал туда на праздничные и воскресные службы. Проезжая по новому мосту, на речку и на остов плотины старался не смотреть, это было для меня слишком тяжело.

Родня моя бабушкин дом и землю продала. В душе после этого начало зарождаться отчуждение к родной деревне, и я, чтобы всколыхнуть те приятные чувства, которые еще во мне жили, как-то летом после Литургии пошел проведать то место, где я когда-то колол вилкой рыбу и где был тот легендарный песчаный островок, вокруг которого крутились пескари и секи. К самому берегу подходить не стал, заранее почувствовав неладное, остановился метрах в десяти. Островок был на месте, но любимая речка умерла, кроме журчания водяных струй других звуков не было, над ней ничего не летало, ни стрекоз, ни птиц. В воду можно было не заглядывать, издалека видно, что в ней нет ничего живого. Даже кусты по берегам имели больной, чахлый вид.

По деревне еще бегали мальчишки, но их было намного меньше, чем во времена моего детства и я не видел их на реке. Они растут и ничего не знают о том, какое чудо, какая живая и прекрасная была совсем недавно эта деревенская речка.