Мне запомнилась операция по подрыву крышки реактора. Чувствовалось, что Довгань нервничает и не уверен в благополучном исходе. Так оно и вышло. Крышка приподнялась боком, образовалась щель, и давление в контуре больше нельзя было поднять. Три дня тянули крышку гидродомкратами, пока, наконец, не вырвали ее, повредив при этом внутреннюю поверхность корпуса реактора. Царапины шабровкой исправить не удалось, и пришлось корпус растачивать, взгромоздив на реактор расточный станок. После расточки перестали подходить штатные никелевые уплотнительные кольца. Пришлось заказывать новые в Горьком. Все это было связано с потерей времени и являлось серьезной неудачей.

По окончании перегрузки мы провели совещание с конструкторами перегрузочного устройства и внесли в протокол соответствующие предложения по его совершенствованию. После этого я уехал в Москву полный впечатлений и новых устремлений.

Начал я с плана мероприятий, предусматривающих строительство новых объектов, формирование новых подразделений, поручения флотским управлениям и службам. Этот план после согласования с исполнителями должен был утверждаться Главкомом.

План был принят всеми начальниками благосклонно, так как всем хотелось порядка в этих вопросах. Одни подписывали план «с ходу», другие давали дельные предложения. Только Главное инженерное управление, которому было предусмотрено очень много серьезных поручений, проявило сугубые осторожность и осмотрительность. В конце концов, и его специалисты план подписали, но с тех пор от них было не отбиться. Каждый день они стали вызывать меня на совещания, для рассмотрения проектов, смет. В экспертные комиссии. Большинство вызовов было в Ленинград, в проектные институты ВМФ и Минсредмаша. Зато я перезнакомился со всеми строителями в центре и на местах. Меня принимали как своего, без очереди и редко в чем-либо отказывали. Эта дружба со строителями длилась у меня до конца службы и всегда мне очень помогала.

Но порядкам, существующим в строительстве и в корне отличающимся от порядков в кораблестроении, я никогда не мог найти оправдания. По их правилам заказчик сам должен разрабатывать технологию, производить пуско-наладочные работы, писать инструкции по эксплуатации, а строители должны сдать объект не в действии, а на соответствие чертежам. За что ни возьмешься , никак строителей не ухватишь. А они, если обидятся, вытащат на свет такой закон, что ты сам будешь копать траншеи, а они будут получат твою зарплату. Одним словом, Шемякин суд.

Главком утвердил мой пан, и колесо закрутилось, только поспевай. В этом плане было и мне непростое поручение. Я должен был оформить постановление Совета Министров СССР о строительстве двух больших заводов для ремонта атомных подводных лодок, одного в Архангельском, другого в Приморском совнархозах. Это постановления я должен был согласовать в Госплане РСФСР, Госкомитете по судостроению, в министерствах транспортного строительства, строительных и монтажных работ, станкостроения и в Госплане СССР. Постановление я оформил за неделю, установив, думаю, всесоюзный рекорд. Согласовав текст в Госплане РСФСР, я стал обходить до трех министерств в день, причем сам с ними договаривался о встрече. Только в Госплане СССР заявили, что к ним такая мелюзга не ходит, и предложили мне прийти с начальством. Я попросил главного инженера управления Ивана Владимировича Коваленко, чудесного человека, бывшего подводника-североморца, и он, по его выражению, «меня сопровождал». Вскоре Н.С.Хрущев подписал постановление, и это явилось началом строительства заводов «Звездочка» и «Звезда». Эти заводы я посещал каждый год, а на «Звездочке» мне было приказано бывать раз в квартал, чтобы там оперативно решались и не накапливались вопросы. Я часто вспоминал об этом постановлении, глядя, как поднимаются эллинги, док-камеры, огромные кают-поселки, а потом целые города с дворцами культуры, стадионами, бассейнами, кинотеатрами и ресторанами.

Из множества событий и дел того времени запомнилось лишь несколько.

В августе 1959 года я был включен в комиссию по выбору места для строительства технической базы на Тихоокеанском флоте. База предназначалась для перезарядки реакторов, а также приема, переработки и хранения радиоактивных отходов, появляющихся при эксплуатации и ремонте атомных подводных лодок. Председателем комиссии был назначен командующий подводными силами флота контр-адмирал Лев Петрович Хияйнен. От флота в комиссии были начальник технического управления контр-адмирал Петр Федорович Котосов и заместитель командующего по строительству генерал Гордиенко. Из Москвы было четверо: строитель В.В.Борисов, химик (не помню фамилии), доктор из Минздрава А.Д.Спиридонов и я. Из Ленинграда двое: главный инженер проекта Н.Н.Панов и доктор О.В.Варнаков.

Впервые я летел на ТУ-104. Во Внуково вылет задерживался на восемь часов. Первую посадку сделали в Свердловске вместо Омска и прождали 24 часа. Затем сели в Омске и тоже ждали 12 часов, затем ночевали в Иркутске, так как ночью запрещалось летать через Китай. Утром полетели, но не через Китай, а в Хабаровск. В Хабаровске лил дождь, и отлет во Владивосток был настолько проблематичным, что мы взяли билеты на поезд. Мы доехали до Угольной (поезд шел на Находку), там пересели в машины и так добрались до Владивостока. При форсировании вброд Второй речки, уже в черте города, в нашу машину сзади врезался грузовик, у которого намокли тормоза. От этого столкновения я получил огромную шишку на затылке, поскольку на меня упал мой же собственный чемодан.

Казалось бы, трудная дорога, усложненная беспорядками в Аэрофлоте, но мы неудобств не ощущали и на беспорядки не обращали внимания. Мы были молоды, жизнерадостны и выносливы. Нам очень понравился самолет ТУ-104, острота ощущений от рева реактивных двигателей и полета над облаками, аэрофлотовские обеды, подаваемые стюардессами, тогда еще самыми красивыми девушками страны. До полета все мы были незнакомы друг с другом, а на место прибыли спаянным коллективом, в котором «каждый знал свой маневр».

Поселили нас в лучшей гостинице города «Челюскинской», расположенной у самого Амурского залива, в начале главной улицы Владивостока – Ленинской. Прибыли мы в субботу и сразу же пошли купаться в Японском море. Это лучшее из всех морей, в каких мне доводилось купаться, а купался я в Черном, Каспийском, Балтийском, Белом и Баренцевом морях. Японское море теплое, чрезвычайно соленое и какое-то живое. Это ощущение создается присутствием в воде медуз, крабов, чилимов, морских звезд и ежей, трепангов и множества всякой мелочи.

В воскресенье был день Военно-Морского флота, и я решил побывать в Уссурийске, куда и отправился с утра на автобусе. За 18 лет, что я не был здесь, город мало изменился. Основная застройка по-прежнему состояла из одноэтажных белых домиков, утопающих в зелени, однако появилось несколько новых монументальных зданий военного ведомства, не менявших, впрочем, общего вида города. Все улицы были заасфальтированы, и столь характерная раньше пыль исчезла.

Я подошел к нашему дому на Пушкинской улице и к школе. В доме жители многократно сменились, а школа была закрыта на каникулы. Перед школой сильно выросли посаженные нами деревья, здания даже не было видно с улицы. Приятно было побывать там, где начиналась юность, только было жалко, что не встретил никого из знакомых. Было очень жарко и я забрел в пивную около ГУМа, где я в свое время потискался в очередях за пластинками. Я взял кружку пива и пригляделся к соседу по стойке. Это был довольно потрепанный дядька, но в лице было что-то знакомое. Спрашиваю: «Терпугов?» Отвечает: «Да». Это был мой одноклассник. Он побывал на фронте, был тяжело ранен, работал на заводе мастером, имел двух сыновей. Меня он так и не вспомнил, но на автобус проводил.

На следующий день нас собрал контр-адмирал Хияйнен и поставил задачу: найти подходящую бухту в пределах залива Петра Великого для строительства базы. Ранее намеченная бухта находилась под сомнением, так как она подвержена сейшам, или на местном жаргоне «тягуну». Сейши – это род волнения, характерный для озер и закрытых морей. При длительном ветре в одном направлении вода сгоняется в одну сторону водоема. Как только ветер прекращается или меняет направление, вода отливает от берега подобно тому, как это происходит в блюдце, если его наклонить, а потом выпрямить. В некоторых бухтах сейши достигают большой силы и могут утащить в открытое море корабли вместе с причалами.

Мы должны были обследовать бухты Посьет, Троицу, Витязь, Бойсмана, Славянку, Большой Камень, Сысоева, Конюшково, Разбойник, Абрек, Тинкан, Павловского, Тихую Заводь, Американку, Большой и Малый Врангель, Анну и Подосенова. По составленной нами методике в каждой бухте мы проверяли акваторию: ее защищенность от волн, глубины, господствующие ветры, возможность маневрирования кораблей; ведомственную принадлежность территории; наличие дорог или возможность их прокладки; наличие пресной воды; возможные источники получения электроэнергии; удобство территории для строительства; влияние будущего объекта на окружающую среду, особенно морепродукты; скрытность от постороннего взгляда. В качестве средства передвижения нам выдали торпедный катер, на деревянной палубе которого мы загорали, пока он преодолевал расстояние между бухтами.

Первый и последний раз в жизни я оказался в своей любимой стихии: путешествие с целью военно-географической оценки местности. Поскольку я увлекался географией с юных лет, то из всей комиссии оказался самым подготовленным к решению такой задачи. Кроме меня только Хияйнен и Котосов были знакомы с подводными лодками, но на Тихоокеанском флоте атомных лодок еще не было. Стечением этих обстоятельств было предопределено, что весь анализ собранного материала, подготовка выводов и предложений легли на меня.

Сейчас встают в памяти все эти бухты, освещенные южным солнцем, с не затоптанными берегами и пляжами, каждая со своими особенностями: Троица с оленьим заповедником и олениной на первое и второе в местной столовой, Тихая Заводь с живописными берегами и водой такой чистоты и голубизны, что не верилось, наяву ли это, Большой Врангель с подступившей тайгой, Тинкан с песчаным пляжем не хуже юрмальского. В программу обследования, естественно, входило купание, придававшее рутинной работе эмоциональные оттенки. В бухте Американка нас встретил начальник штаба бригады «малюток» капитан 2-го ранга Петр Иванович Шешулин, мой бывший командир на подводной лодке «М-216». Мы оба обрадовались встрече. ОН пригласил нас отобедать и сказал Хияйнену обо мне много хорошего.

В результате обследования на первое место вышла бухта Большой Врангель, а на второе та, которая была выбрана ранее. Бухта Большой Врангель находится в заливе Америка, недалеко от международного порта Находка. Раньше в бухте базировалось соединение гидросамолетов. Прошедшие сокращения вооруженных сил оставили от этого соединения легкий причал да человек восемь одичавших прапорщиков, которые промышляли дарами тайги (виноград и кедровые шишки) и огородничеством. Продукцию такого хозяйства их жены продавали на базаре в Находке. Жили они весьма зажиточно.

Место для строительства было идеальное, но его отвергли в связи с тем, что Находка посещается японцами, у которых сильно развит нюх на радиоактивность. Позже на этом месте был построен первоклассный морской порт «Восточный» для торговли с Японией.

Вторая бухта перед всеми прочими имела преимущество в дешевизне стройки. Там все уже было: и железная и шоссейная дороги, и линия электропередачи, и вода, и даже казарма. Дно углублять было не нужно, следовало построить только производственные здания. Но был «тягун».

Я поинтересовался, а как же поступают с сейшами японцы, ведь они на этом же море строят свои порты. Оказалось, что для строительства порта японцы выбирают не бухты, а прямую линию берега с подходящими глубинами, и образуют акваторию порта путем строительства молов. Хияйнен тут же заметил, что в Поти на Черном море после постройки мола «тягун» исчез.

Тогда мы предложили защитить нашу бухту молом, для которого глубины моря были идеальными. Даже с молом эта стройка была втрое дешевле своего ближайшего конкурента.

Мы написали акт с таким предложением. Хияйнен почесал затылок, генерал-строитель был доволен. Пошли к заместителю командующего флотом по тылу вице-адмиралу Сутягину. Хияйнен предложил докладывать мне. Сутягин задал один вопрос: входить в бухту и выходить из нее лодка будет со вскрытым корпусом? Узнав, что в соответствии с технологией съемный лист прочного корпуса снимается только у причала, он принял наше предложение, и Хияйнен подписал акт. Докладывать акт командующему флотом опять поручили мне. Адмирал Виталий Алексеевич Фокин молча выслушал доклад и, по-прежнему не говоря ни слова, утвердил акт. Видимо «строительный генерал» его уже проинформировал.

Так закончилась моя интереснейшая, давшая мне полное удовлетворение командировка на Дальний Восток.

В Москве меня ждало радостное известие: нужно было встречать мою семью. Жена с сожалением и большим трудом расставалась с Ленинградом, с матерью, другими родными, с работой. Девочки тоже уезжали неохотно. В Ленинграде Светочка училась в английской школе, и мы очень этим дорожили. Там была очень приятная учительница, от которой Света была без ума. Танечка была очень привязана к своей бабушке, которую она звала баба Лена. Но ничего не поделаешь, такова судьба всех семей военнослужащих.

Рита в Ленинграде купила мебель. Мы ее отправили багажом. Когда пришел багаж, началось наше обустройство на новом месте. Затем мы стали устраивать Свету в английскую школу, которая в отличие от Ленинграда была за тридевять земель от дома, в Сокольниках. Это сейчас от нас до Сокольников 12 минут езды по эстакаде, а тогда надо было ехать на троллейбусе до площади Дзержинского, там садиться на метро, чтобы доехать до Сокольников. Дорога отнимала более часа. Энергичный натиск Риты увенчался успехом, Свету в школу приняли. Была еще попытка записать ее в музыкальную школу, но туда принимали только в класс виолончели. Размеры инструмента отпугнули, и девочка была спасена, а вместе с нею и мы. Рита устроилась на работу в хорошую школу с авторитетной директрисой и дружным коллективом учителей. Так за хлопотами сгладилась горечь расставания с Ленинградом.

У меня события продолжали развиваться стремительно. В начале сентября пришла телеграмма Главкому от директора судостроительного завода Евгения Павловича Егорова. Директор просил принять гна флотскую базу три атомные лодки для достройки и испытаний, так как по прогнозу ледостав в горле Белого моря ожидался ранний, и испытания, намеченные на ноябрь-декабрь могли сорваться, из-за чего мог рухнуть заводской план. Начальство схватилось за головы: что делать? Ведь база-то еще не была готова.

Меня вызвали к заместителю Главкома по кораблестроению и вооружению адмиралу-инженеру Николаю Васильевичу Исаченкову. Это был высокий, поджарый, седой мужчина в возрасте. Он считался в Военно-Морском Флоте «инженером №1» не только по должности, но и по эрудиции и фактическим заслугам перед флотом. Он отличался большой строгостью, и подчиненные его побаивались. Он мне сказал: «Вы в курсе? Поедем к Главкому».

Главком, Сергей Георгиевич Горшков, тогда был еще не пожилым человеком, ему было всего сорок девять лет. Был он в звании адмирала, имел невысокий рост, объемистое брюшко, лысину, но свежее лицо с живыми глазами. Держался он надменно. Он был явно недоволен, что к нему привели капитана 3-го ранга, и, хотя пожал мне руку, все же заметил Исаченкову: «Вы с собой все управление привели».

Кабинет у Главкома был роскошный. Рядом с письменным столом стоял огромный, в человеческий рост глобус. Перпендикулярно письменному столу разместился полированный стол для посетителей человек на 30. Несколько поодаль стоял еще один стол человек на 50. Стулья были с высокими спинками и кожаной обивкой. На стенах висели портреты русских флотоводцев и пара картин морского боя времен парусного флота.

Пока я это разглядывал, появился адмирал Арсений Григорьевич Головко, прославившийся во время войны отличным командованием Северным флотом. Сейчас он был первым заместителем Главкома, и строительства и базирования замыкались на него. У Головко был усталый вид и недовольное лицо. Было видно, что эта телеграмма с завода испортила ему настроение. Головко и Исченков сели за стол для посетителей поближе к Главкому. Я же скромненько уселся за дальним столом. Выслушав что-то невнятное и неконструктивное от Исаченкова и Головко, Главком четко распорядился: 1) ответить Егорову, что лодки можем принять только после заводских ходовых испытаний (чтобы не брать на себя ответственность за возможные заводские недоделки и аварии по этой причине), 2) Головко возглавить комиссию по проверке готовности базы Северного флота к приему атомных подводных лодок и через 20 дней доложить о результатах.

На этом аудиенция была закончена. Я был включен в комиссию Головко и в тот же день улетел на Северный флот.

Сам Головко приехал в конце нашей работы на пару дней, а возглавил работу капитан 1-го ранга Владимир Матвеевич Прокофьев, начальник отдела Управления боевой подготовки. Позже он стал заместителем начальника этого управления, контр-адмиралом. Владимир Матвеевич во время войны командовал подводной лодкой на Черном море, осуществил ряд успешных атак и прославился на весь флот. Он был высокого роста, хорошо сложен, подтянут, рыжеволос и с обветренным лицом. Настоящий морской волк. По характеру Владимир Матвеевич был вдумчив, спокоен и выдержан. Эти качества не изменяли ему в любой обстановке. Кроме Прокофьева и меня в комиссии были Олег Николаевич Дубков из Инженерного управления и химик Николай Михайлович Захаров. Остальные участники работы, при необходимости, должны были привлекаться с флота.

С самолета мы сразу поехали к начальнику штаба флота вице-адмиралу Анатолию Ивановичу Рассохо. Это был крупный мужчина, очень подвижный. Скорый на решения, постоянно находящийся в курсе всей флотской жизни и реагирующий на поток вводных спокойно и как-то естественно. Рассохо сказал, что имеющийся на флоте план подготовки базы выполняется с отставанием, и уже чувствуется, что в плане есть пробелы. Флот будет признателен комиссии, если она укажет на эти пробелы и подскажет необходимые действия. Такая откровенная и деловая постановка вопроса предопределила всю нашу работу. Мы не подбирали материалы для расправы, а выясняли реальную обстановку и искали пути решения задач.