Василий встал, прошелся по горнице, потянулся, разминая затекшие чресла. Он и не заметил, что свеча совсем догорела, оставив в плошке лишь расплавленный воск, а он сидит в полной темноте. Хотел крикнуть холопа, чтоб зажег еще свечей, но передумал. Скоро рассвет.

С того давнего с отцом разговора минуло уж более двух лет. Отец после болезни поправляться стал, поднялся на ноги, превратившись в того, кем и был прежде. Всевластного Твердислава. О разговоре том не вспоминал более и Василия к золоту не подпускал. Один раз пристал Василий к отцу с просьбой еще раз показать родовое золото, но Твердислав как зыркнет глазищами – Василий и отстал.

По всему выходило, жалел Твердислав о том, что поведал сыну древнюю тайну. Василий с тех пор потерял сон и покой. Уверовал он, что колдовская сила была заложена в том кладе, раз манил он Василия и звал за собой. И решил тогда Василий извести отца, чтоб одному владеть золотом и распоряжаться им так, как душа пожелает. Твердислав еще крепок и неизвестно сколь долго времени пройдет, прежде чем он окажется на погосте. А ждать Василий не желал.

Мысль эта явилась враз, как будто ниспосланная свыше. Василий проснулся тогда весь в поту и долго молился, стоя на коленях и отбивая поклоны. К утру, когда вся спина болела, а тело ныло и стонало – утвердился он в своем намерении.

В дальней деревеньке нашел старую бабку, известную своими тайными знаниями. Жила она в глухой чащобе, и путь к ней был не близок. Но Василий все равно отправился, прихватив с собой лишь верного холопа Михалко. Был он предан хозяину, словно пес, да к тому же и нем от рождения, так что лишнего болтать не будет. Старуху нашли быстро, благо знающие люди путь верный указали. Передала она в руки Василию небольшой горшочек с бесцветной жидкостью, а в ответ получила пять золотых монет. Зачем старухе золото – было не понятно. Боится, наверное, старая чертей в аду с кипящими котлами, потому и копит золотишко, чтоб откупиться на страшном суде за грехи свои тяжкие. Спрашивать не решился, боясь разозлить зловредную старуху. Ну, а как даст не то, что нужно? Тогда и сам помереть можешь ненароком.

Старуха спровадила их быстро, напоследок наказав делать так, как она велела. Тогда, через положенное время, человек уснет и не проснется – тихо и безболезненно отойдя от мирской жизни. Именно такой смерти и желал Василий отцу своему. Хоть и замыслил он дело недоброе и злое, но страданий Твердиславу не желал. Отец все-таки. Отъехав с полверсты от жилища ведуньи, Василий послал Михалко назад, чтоб тот навеки успокоил старуху-знахарку. Что тот и сделал.

Еще цельный год Василий не решался подмешивать яд в еду Твердиславу. Боялся гнева божьего. Но однажды, не в силах более ждать, сделал первый шаг, и с той поры уже минуло два года. Отец медленно угасал. Чувствовал Василий, что еще чуть-чуть и осиротеет он, а тогда все богатство его будет. Потому и не торопился обратно в Борисов, ждал со дня на день вестника. Нашел причину и съехал в стольный град, чтоб не видеть, как отец умирает. Правда, здесь чуть промашку не дал. Поймали соглядатаи царские, и едва на плаху не угодил. Хвала Господу, уберег, не дал гинуть. Да еще с подарком царским вернулся. Вот чудеса! Не знамо, где найдешь, где потеряешь.

День уже задался вовсю. Через небольшое оконце пробивались косые солнечные лучи. Василий, устав ломать голову, толкнул дверь. Зычно крикнул в темноту коридора.

– Стенька! Где тя пес носит? Подь сюды!

По лестнице послышались торопливые шаги, и в горницу протиснулся невысокий мужичок в сермяге, шароварах да лаптях на босу ногу. Стянув колпак, низко поклонился.

– Звал, боярин?

– Звал, звал… Слушай сюда. Гришку Колыванова знаешь ли?

– Как не знать? Подьячий Разбойного приказа. Не один раз видал.

– В лицо узнаешь?

– Узнаю, боярин. Память у меня хваткая, цепкая. Кого увижу раз, на всю жизнь запомню.

– Ладно хвалиться-то… Найдешь этого Гришку. Тайно выведаешь, где он обретается и как его ловчее поймать.

– Сделаю, боярин.

– Ну, тогда ступай.

Но только Стенька собрался выйти, как Василий крикнул вдогон:

– Ты это… Харей-то не свети зазря. Не дай Бог прознают, что от меня послан – грехов не оберешься.

– Понял я, боярин, не оплошаю. Не малец чай, учен не единожды.

– Тогда проваливай. Да поспешай! Время нонче дорого, на вес золота.

Как только Стенька вышел, Василий надел на палец царский подарок, подошел к окну, полюбовался игрой света:

– Красив! До чего ж красив! – пробормотал восхищенно.

Стенька выследил подьячего уже к вечеру того же дня. Нюх Стенька имел как у собаки. Долго он бродил вокруг да около большого дома. Наблюдал, как входили да выходили оттуда люди. Кто побогаче – приезжал на повозке или верхом. Один раз привезли закованного человека, орущего на всю улицу на стражников. Но те на него внимания не обращали – привыкли за время службы ко всякому. Один раз только полоснули кнутом по оголенной спине татя, но тому хоть бы что – знай орет.

Долго так стоял Стенька, наблюдая, пока наконец не увидел Гришку. Он узнал его по маленькой крысиной мордочке и по крючковатому носу, нависавшему над верхней губой, словно сук. Гришка вышел со двора, немного постоял и направился в сторону Замоскворечья, где были съезжие дворы. Стенька, словно тень, заскользил следом.

Ночью Стенька был на подворье у Василия и стоял перед боярином.

– Чем порадуешь, оглоед? Сполнил все?

– Сполнил, батюшка, сполнил. Выследил охальника этого. Цельный день проторчал у приказа, его дожидаючи. И выследил. Живет он в Замоскворечье на постоялом дворе, что держит Абросим Никодимович. Выкрасть его оттуда легче легкого. Дом могу указать и как незаметнее подойти к нему. Только он болезный какой-то. Идет, скособочившись, словно оглоблю проглотил.

– То на нем батоги царские горят! – Василий хохотнул, потом посерьезнел. – Крикни Михалко! Дело есть для вас обоих.

На зов явился Михалко и замер у двери, словно истукан каменный.

– Пойдешь с ним, – Василий указал на Стеньку, – да приведешь сюда человека одного. Кого – он укажет. Для верности возьми двух холопов. Приведешь тайно, чтоб ни одна живая душа о том не прознала. Если будет верещать – можешь пристукнуть его. Но не до смерти, живым он мне нужен. Поняли? Ну, тогда с Богом!

– Все сполним, хозяин, не сумлевайся! – Стенька поклонился и вслед за Михалко вышел из избы.

Посланные холопы все исполнили как надо. Притащили они Гришку на задний двор и заперли в холодной, где обычно содержали всяких колодников да татей. Гришка лежал на земляном полу, в крови, заваленный какими-то лохмотьями. Василий, когда вошел, не сразу и заметил его. Велел поярче разжечь факелы, прищурился.

– Подымите его!

Михалко огромными ручищами разгреб тряпье, вздернул Гришку на свет божий, поставил перед боярином. Гришка испуганно таращился на обступивших его людей. Видно, плохо соображал, где он и что с ним происходит.

– С ложа его подняли, сонного, – сунулся под руку Стенька. – Он толком и вразумиться не мог, как мы его в охапку и айда со двора. Правда, потом, по дороге, опомнился, верещать начал, брыкаться, карами разными грозить. Михалко вон, палец прокусил. Тот и приложился к нему, насилу не прибил.

Михалко, услыхав свое имя, замычал, поднял кверху палец, замотанный окровавленной тряпицей. Василий поморщился, отмахнулся.

– Чего чреслами своими гнусными машешь? Не до тебя сейчас! А за службу вознагражу, когда со сморчком этим плюгавым потолкую.

Он подошел ближе, схватил Гришку за волосы, задрал голову. Тот взвизгнул, а глаза то ли от боли, то ли от страха вмиг разъехались в стороны и зажили каждый своей отдельной жизнью.

– Говори, шпынь, кто тебя надоумил на меня хулу возвести! Кто царским соглядатаям обо мне все доложил? Говори, негодный!!! Иначе пытать велю почище того, чем у тебя правду вызнавали царевы люди. Ну!!!

Глаза у Гришки встали на место, и он встретился со страшным взглядом Василия. Понял, что врать боярину себе дороже. И заголосил, размазывая по лицу слезы и сопли.

– Купцы ляшские! – Губы у Гришки затряслись, и он заплакал, орошая слезами трясущиеся щеки. – Они это. Подловили меня в харчевне, когда я сболтнул лишнего и стали принуждать к измене. Тебя, то есть, оговорить. Если, говорят, не сделаешь это, то тотчас о словах твоих будет доложено большему боярину Салтыкову. А уж он тебе спуску не даст и шкуру обязательно спустит… Так говорили они, и я, ничтожный, испугался. А и сказал-то я только то, что царь наш батюшка бывает крут со своими людьми верными и надежными. Пьянство меня обуяло. Не иначе, какое-то зелье они мне подмешали, оттого и молол языком что попало! – Гришка перестал лить слезы, утер грязной рукой лицо, шмыгнул носом, от чего тот смешно заходил из стороны в сторону.

– Далее что? – поторопил Василий.

– Далее?.. А далее денег дали и научили, что говорить и как вести себя в приказе, когда правду будут вызнавать. Обещали вдвое против того, ежели молчать я буду и от слов своих не отступлюсь. А потом на тебя указали. Вот и все, боярин! – Гришка бухнулся в ноги Василию. – Прости меня, грешного! Христом богом прошу. Не по злобе своей учинил я это, а по недомыслию своему и скудоумию.

Гришка замолчал, умоляюще, снизу вверх, смотря на Василия. Тот, после слов Гришки, окончательно уверился в своей правоте. Они это, они – злыдни окаянные. Вознамерились извести руками царских приспешников, и чуть было не удалось задуманное. Бог помог! Значит – его правда, раз не дал сгинуть по навету.

Гришка сопел, не спуская взгляда с Василия. Но боярин про него уже забыл.

– Бросьте его собакам. Пусть позабавятся, – сказал и вышел на улицу, отделив дверью истошный вопль обреченного Гришки.

В это самое время, когда Василий на своем подворье мучил дознанием подьячего Гришку, в Борисове умирал боярин Твердислав. Он лежал совсем один в белой чистой горнице. Иногда кто-нибудь из дворни заглядывал и, видя, как тяжело вздымается грудь у боярина под одеялом, удалялись. Вчера к боярину приехал настоятель церкви Сильвестр и причастил Твердислава. И теперь боярин был готов отправиться в последний путь. Тело стало как чужое, все чресла задеревенели и уже не подчинялись хозяину, и только в глазах еще теплилась жизнь. Удивительно, но боли не было, наоборот ощущалась какая-то легкость, будто подняла его на крыло гигантская птица и несла куда-то вдаль. Ускользающим сознанием Твердислав еще цеплялся за жизнь, за действительность, но с каждым часом эти потуги становились все слабее. Единственное, чего он сейчас желал, так это увидеть сына своего, Василия. Но тот пропал и не являлся пред очи умирающего отца. Почему его не позовут к нему? Почему он хоронится от него?

Твердислав разлепил запекшиеся губы, прохрипел:

– Васька.

Тут же из-за двери высунулась белобрысая голова дворового холопа. Прислушался, позвал в тишину горницы:

– Боярин, звал что ли?

Твердислав сколь мог повернул голову.

– Поди сюда.

Холоп несмело подошел, застыл перед ложем.

– Нагнись. – Когда тот нагнул голову, прохрипел: – Ваську сыщите, сына моего… Помираю я… Хочу увидеть его в последний раз и слово отцовское молвить. Сыщите немедля… Время нынче дорого для меня, чувствую, недолго мне осталось. – Задышал неровно, тяжело. – Ступай!

Холоп попятился, выскользнул из-за двери. В коридоре столкнулся с ключником^[11] Матвеем. Тот поперхнулся от неожиданности и тут же налетел на нерасторопного юнца:

– Ты чего здесь шляешься? Дел других нету? – проговорил шепотом, притянув к себе.

– Я это… У боярина был… Пробегал мимо и слышу, будто зовет он кого-то. Я и заглянул.

– Ну и…? Да говори толком!

– Просит он, чтобы Василия к нему позвали. Сына его. Говорит, что недолго ему осталось, и перед тем, как помереть, хочет сына своего увидеть.

– Спаси и помилуй! – Матвей перекрестился, пробормотал вполголоса: – Значит, недолго уже осталось. А молодой боярин в Москве, в стольном граде. Он за столь малое время и не доскачет сюда. Посылать, аль нет? Нет, надо послать. А то, когда вернется, гневаться будет. – Матвей отвесил холопу звонкую оплеуху, словно кнутом огрел. – Пошел отсюда! И молчи о том, что видел здесь и слышал. А то не видать тебе более ни маменьки своей, ни батьки.

Юнец, сверкая босыми пятками, припустил по коридору. Матвей немного постоял и, гремя ключами, двинулся следом отдавать распоряжение, чтоб готовили черного вестника в стольный град, к боярину Василию.

Как только они ушли, в сенях опять установилась тишина. Из-за двери, где лежал умирающий, не доносилось ни звука. По полутемному коридору прошелестел легкий ветерок, и в отсвете солнечных лучей на полу обозначилась неясная тень. Она замерла, потом зашевелилась и приняла очертания человеческого тела.

Человек постоял, прислушиваясь, поворачивая из стороны в сторону голову, спрятанную под глубоким капюшоном. Тело незнакомца укрывала рубаха, подпоясанная веревкой, на ногах – легкие и удобные лапти, делающие шаги неслышными. Он напоминал скорее бесплотный дух, чем живого человека, и передвигался с такой легкостью, что, казалось, и не шел вовсе, а скользил по воздуху.

С такой же неуловимостью, едва приоткрыв дверь, он проник в опочивальню боярина Твердислава. Как раз в этот момент, как будто что-то толкнуло изнутри, боярин разлепил глаза, чуть повернул голову.

– Кто здесь? – прохрипел едва слышно.

Человек появился перед Твердиславом, словно тень, наклонился над ложем.

– Ты кто? Я тебя не знаю. – Твердислав мутным взором вгляделся в лицо незнакомца.

– Я пришел за тем, что твоему роду не принадлежит! – Человек положил руки на плечи боярину, чуть надавил. – Отдай, облегчи душу перед смертью.

– А-а… – Твердислав хотел засмеяться, но вместо этого грудь сдавил кашель. – Я ждал тебя… Все время ждал… Так знай. Ничего вы не получите. Ничего!!! От века в век то наше было, и останется за родом нашим. Я охранял тайну эту, а теперь сын мой будет ее хранить… Ему передал я все.

– Глупец, – в голосе незнакомца послышалась досада. – Он же тебя и отравил. Сынок твой единственный. Ты теперь лежишь здесь, помираешь, а он дождаться не может, когда глаза твои навек закроются. Два года он травил тебя ядом тайным, потому и умираешь ты долго.

– Брешешь!!! – Твердислав вцепился крюченными пальцами в плечо незнакомца. – Не мог он сотворить этого!!! Ведь сын он мне!!! Сын!!!

– То мне ведомо точно, не лгу я. Да и грешно лгать в лицо умирающему. – Незнакомец опять заглянул в глаза боярину. – Облегчись, отдай золото. Лежа на смертном одре, сотвори благое дело. Сам знаешь, не по праву твой род владеет этим кладом.

– А вы… – Твердислав задыхался. – Вы по праву?

– То не нам судить.

– Уйди… Тяжко мне! – Твердислав отвернул лицо. По щеке скатилась слеза.

Он закрыл глаза, дернулся и затих.

– Мертв, – пробормотал человек. Поднялся, осенил себя крестом. – Спаси и сохрани… Крепкий старик оказался, так и не раскрыл тайну. А что теперь посаднику докладать? Ну, то не мое дело. Пусть сам решает, что делать далее.

Так же тихо и незаметно незнакомец покинул подворье боярина Колычева.

* * *

Взметая пыль, всадник проскакал через городские ворота и, распугивая редких зевак и прохожих, помчался по московским улицам. Пригнувшись к луке седла, молодой юноша в лихо заломленной шапке слился с конем в единое целое. На неожиданные препятствия внимания не обращал, а только досадливо морщился, когда из-под копыт коня, отчаянно хлопая крыльями, вылетала дворовая живность. Он спешил, и вести его были не самые радостные.

Вот и подворье. Юноша осадил коня, слетел с седла, забарабанил ручкой нагайки в ворота. Приоткрылась маленькое окошечко, показалось недовольное лицо стража.

– Чего надоть? – спросил грозно.

– Открывай, к боярину я! Из Борисова. Да поспешай, некогда здесь стоять, с тобой препираться.

– Ух, какой! Молодой да шустрый! – Стражник прищурил глаза. – Ладно, погодь чуток.

Заскрипели ворота, пропуская вестника во двор. Он бросил поводья подбежавшему отроку, а сам степенно, стараясь унять рвущееся наружу нетерпение, прошел по деревянному настилу и взошел на крыльцо.

Его уже ждали. Двери раскрылись сразу, едва он прикоснулся к ним. Старый холоп, припадая на левую ногу, провел к боярину. Впустив вовнутрь, сам осторожно прикрыл дверь и остался снаружи. Но едва приметную щелку оставил. Будет потом о чем посудачить с дворней.

Василий сидел за столом и хмурился.

– Говори, с чем приехал, – спросил, весь внутренне напрягшись.

Юноша снял шапку, поклонился боярину до земли. Чуть помедлил, собираясь с духом. Василий поморщился, выказывая нетерпение.

– Худые вести я принес тебе, боярин. Батюшка твой, Твердислав Любомирович, отдал Богу душу. Долго болел, лихорадило его всего, а три дня назад преставился! – Вестник повернулся к образам, троекратно перекрестился.

Василий побелел как полотно, рука сжалась в кулак, но совладать с собой смог. Встал, перекрестился. Вестник стоял у двери, перестав дышать и наблюдая, как боярин шепчет слова молитвы. Не поворачиваясь, Василий спросил:

– Перед смертью говорил ли чего отец мой?

– Тебя все звал, боярин. Говорил, что не закроет глаза, пока не увидит сына своего единственного.

Вестник не видел, как из глаз Василия показались две слезинки и скатились по щекам, затерявшись в бороде.

– Ступай! – велел Василий хриплым голосом.

Вестник неслышно удалился, оставив боярина наедине со своим горем. А тот упал на колени и зашептал раскаянно:

– Господи!!! Прости раба своего, если сможешь. Ибо нет мне прощения за то, что сотворил я с отцом своим. Горе мое велико, но еще более велико отчаяние от содеянного. Прости меня, Господи!!! Сотворил я тяжкий грех, но с этого момента всю жизнь буду его замаливать и не допущу, чтобы впредь меня обуяли гордость и алчность. Верь мне, Господи!!! Искренен я перед тобой и нет в словах моих лжи и порока.

Василий еще долго молился, вымаливая у Бога прощения. И в един миг показалось ему, будто глаза Спасителя повлажнели и стали из осуждающих – сочувствующими. Мнилось ему, что простил его Господь, и сразу стало легче на душе.

В молитвах и покаянии прошел день. Дворня знала о постигшем боярина горе. И замерла, боясь шумом нарушить уединение хозяина. Один раз сунулся, было, к нему Стенька по какой-то надобности, но, увидев боярина на коленях – тихо удалился. И другим строго наказал вести себя не шумливо. Ослушавшихся ждали батоги да розги. Но все и так это понимали. Старого Твердислава жалели, хотя и бывал боярин иногда больно крут. Жалели еще и оттого, что понимали – грядут перемены. В какую сторону они повернутся – в лучшую или худшую – одному Богу ведомо.

К вечеру боярин, похудевший, осунувшийся, вышел из хором.

– Стенька!

– Здесь я, боярин.

– Вели готовить лошадей. Рано поутру поскачем в Борисов. Ничего с собой не брать – налегке двинемся.

– Воинов много ли готовить?

– Два десятка, более без надобности. Тут тоже пригодятся вой оружные. Подворью без должного пригляда нельзя – вмиг растащат тати злобные.

– Все понял, боярин.

Василий еще раз окинул взглядом теперь уже его подворье. На душе немного потеплело от того, как с ним лебезили холопы. Раньше он просто был боярским сынком, а теперь – боярин. Хозяин!!!

– Вот еще что… – боярин задумался, потом велел Стеньке: – Ступай за мной.

Прошел в дом. Стенька, удивленный и подобострастный, засеменил следом. Остановились возле дверей. Василий коротко бросил:

– Жди! – и исчез за дверью.

Стенька замер в темноте, переминаясь с ноги на ногу. Сколь он не ломал голову, зачем боярин позвал его за собой – так ничего и не придумал. Не иначе, как для какого тайного поручения. Не раз и не два выполнял он подобное. Вспомнить хотя бы, как доставил к боярину Гришку Колыванова. Ловко он тогда все сотворил! И сейчас наверняка то же будет.

– Стенька! – послышалось из горницы, и холоп толкнул дверь.

– Передашь вот это, – боярин указал на небольшой ларец, стоявший посреди стола, – Боярину Вельскому. Да из рук в руки, а не через порученцев! Передашь тайно – чтоб ни одна живая душа о том не проведала. Я бы и сам то сделал, да дела неотложные ждут меня, оттого и поручаю тебе. Цени доверие боярское… Все понял ли?