– Вы опять со своей светской любезностью. Хорошо. Слушайте. Один художник нарисовал картину. Он был символистом и изобразил стройную девушку на берегу моря. Водная стихия бушевала, окутанная в розовую дымку, жемчужные барашки несли прохладу, наполняя воздух чем-то особенным, неповторимым, будто наэлектризовывая его. Он пропитался этим легко, как губка вбирает в себя влагу. Девушка в черном воздевала руки в немом призыве, словно она что-то испрашивала у неба. Может, лучшую судьбу. Возможно, молилась за кого-то. Но художник, поставив в уголке скромный автограф, назвал произведение «Отчаяние». Картина попала на выставку, не заслужив должного внимания, она так и исчезла бы в небытии, если б не один человек, посетивший экспозицию. Он был физиком. Взгляд его, замедлившись, остановился на розовой дымке, на девушке в черном обтягивающем платье, на ее фигуре готовой, казалось, вот-вот согнуться под тяжестью рока. И физик решил про себя: «То, что нужно. Я добуду открытку с этой картиной. Где-то у входа я видел, что женщина торговала цветными буклетами. Зашифрую „Отчаяние“ и пошлю его радиосигналом в космос». Он так и сделал. И вот в новелле проходит время. Много веков минуло, а сигнал, преодолевая немыслимые расстояния, с бешеной скоростью пролетел сквозь космос, и достиг чужой планеты. Там жили существа очень похожие на людей, но технически более развитые. Они расшифровали послание и, воодушевленные мыслью, что не одни во вселенной, полетели на зов в ту точку пространства, откуда пришел сигнал. Но каковы были их боль и разочарование, когда пришельцы ступили на Землю. Никого. Безжизненная пустыня. Человечество, много столетий назад погрязшее в жестоких воинах, истребило себя полностью. Пришельцы покинули планету. На этом заканчивается история.

– Да, грустная новелла. И очень похоже на Милославского, – только и вымолвил Дмитрий.

– Что похоже?

– Появилась у меня одна мысль. Этот загадочный господин, он… Он – пришелец. Я образно говорю. Милославский будто явился к нам и, истекая то ли печалью, то ли желчью, увидел руины городов, смерть, насилие, кровь, раздвигая невидимые завесы и глядя в будущее, он узрел опустошение. Холод коснулся его души, пессимизм и разъедающий скепсис проник в кровь, отравив сознание. Поэтому он замкнулся, разочаровавшись во всем.

Она вновь поглядела на Дмитрия, сказав:

– Да, возможно, вы правы.

9

День прошел как обычно. Медленно и мучительно. Никаких развлечений, кроме застольных бесед и прогулок у моря. Сумерки тихо опустились, выкрасив мир в синий цвет. Ночь, тягучая будто смола, подарила глубокий сон.

Дмитрий погрузился в страну грез, но опять очнулся. Он услышал шаги и шорохи за дверью. Приподнявшись с постели, он повернул голову в сторону звука. Глаза, привыкшие к темноте, рассмотрели бронзовую ручку в виде лапы мифического зверя. Конечно, не мог рассмотреть Дмитрий мелких деталей. Это воображение дорисовало картину, и дверь была не различима, лишь бледное пятно желтоватого цвета висело во мраке.

Он встал, оделся и пересек комнату. Медленно надавив на ручку, приотворил. Прислушался. Шаги, только тихие, прозвучали на нижнем этаже. Дмитрий вышел и, будто плывя сквозь мрак, пересек помещение по мягкой ковровой дорожке и спустился с лестницы. Он заметил у черного входа человека, одетого в плащ, в руке – фонарь. Незнакомец мелькнул перед взором Дмитрия и исчез за дверью. Трудно было определить кто это. Долгополая ткань скрыла фигуру, да и встреча длилась пару секунд.

Выждав время, Дмитрий подкрался к черному входу.

На улице он следил за тусклым пятном света, плывущим вдоль моря. Оно скрылось за береговым изгибом. Зашагав быстрее, Дмитрий хотел застать врасплох человека, меняющего цветы. С каждым шагом уверенность в этом росла. И он оказался прав.

– Простите.

Мужчина обернулся. Фонарь осветил знакомое лицо.

– Господин Кнехберг?

– Да я, а кто же еще? Чужих здесь вы не встретите. Мой пансион – единственное жилое строение на несколько миль. – Он пытался придать фривольности голосу, но вышло неуклюже.

– Так это вы цветы меняете?

– Только прошу, никому не говорите. Мне не хочется… – Его взгляд упал на тюльпаны, зажатые в руке. Он сменил цветы, спрятав старые под плащ.

– Я ничего не понимаю. Зачем этот маскарад?

– Господин Лебедев, идемте в пансион, и я все объясню, обещаю.

«Еще одна исповедь», – мелькнула мысль.

Они оказались в пансионе. Прошли в номер Дмитрия.

– Понимаете в чем дело, господин Лебедев, эти курган и цветы в память о моей дочери. Вы, наверно, знаете историю о доме – слухами земля полнится. Так вот, когда умерла Поля – моя дочь, – с женой все пошло наперекосяк. Сейчас забылось, но, кажется, дня не проходило без взаимных упреков. Что-то сломалось в моей и ее душе. Что-то безвозвратно ушло. Детей она больше не хотела. С чего вдруг пришла такая блажь? Поверьте, я пытался изменить ситуацию, но жена… В итоге разошлись. Дом остался на мне, и, похоже, я – больной человек. Люди бегут от прошлого, которое ранит их, пытаются забыть мрачные эпизоды жизни, но я… Я остался здесь и растравил душу воспоминаниями о дочери. Воздвиг этот курган, приношу цветы…

Господин Кнехберг замолчал.

– Я понимаю вас, – тихо произнес Дмитрий. – Но к чему таинственность, ведь рано ли и поздно все узнают. Человек любопытен от природы.

– Да, да, да, сколько раз повторял заученную формулу: человеческое любопытство, оно вездесуще, но я не хочу, чтобы касались меня, желаю надеть маску и играть роль, как страшно б не звучало, ибо мое прошлое – это мое прошлое. Не надо жалеть меня. Понимаете?

– Да, – ответил Дмитрий скорее по инерции, чем осознано.

Нависло молчание. Они сидели в полной темноте, и Павел Аркадьевич внимательно разглядел едва различимые очертания собеседника. Почудилось ему, что это манекен, кукла в человеческий рост. Она недвижна и безучастна. Можно наговорить ей все, что угодно.

Он тихо произнес:

– Не буду мешать вам, пожалуй, господин Лебедев.

– Спокойной ночи.

– Но вы никому не рассказывайте.

– Я обещаю.

Когда дверь закрылась, Дмитрий разделся и лег. Отвратительное состояние завладело им, словно он перенапрягся: мышцы как ватные, дышать тяжело. Он смежил веки. Свинцовый сон завладел разумом.

Дмитрию пригрезился господин Кнехберг, в бешенстве разбирающий курган и бросающий камни в море, но те не тонули, и волна приносила их к берегу, чудесным образом складывая новый курган.

10

Дмитрий несколько раз приступом брал текст, словно, штурмуя крепость. И всякая атака срывалась. Или, казалось ему, это был пиратский корабль, проплывающий мимо. Он поманил, но сойти на чужую палубу или взять на абордаж не хватило решимости. Было что-то в этих словах, помимо лежащего на поверхности пессимизма и скепсиса в отношении технического прогресса. Что? – Он не смог объяснить. Дух обреченности, будто витавший как пороховой дым между строк, ел глаза и саднил горло.

Лист беспомощно лежал на столе, ожидая своей участи. Дмитрий, изучая бисер букв, в нерешимости взял перо, но возвратил его на место.

На следующий день перед завтраком он зашел к Милославскому в номер. Тот встретил его дружелюбно:

– Здравствуйте, господин Лебедев, милости прошу. – Хозяин номера указал гостю на кресло. – Я знаю, с какой целью пожаловали. Вы будете говорить о моих записях. – Он, сев удобнее, свел пальцы в замок.

– Совершенно верно.

– Переписали?

– Нет.

– Очень странно. – И Милославский удивленно посмотрел на Дмитрия. – А в чем причина?

– Прежде я желал бы задать вопрос. К сожалению, не решаясь его озвучить, испрашиваю дозволения…

– К чему высокий слог? Или тема щекотлива? Хорошо. Говорите. Я весь в вашем распоряжении.

– Господин Милославский, верите ли вы в то, о чем написали?

– Я вас не понимаю, – смутившись, произнес он.

– Верите ли вы…

– Ах, верю ли я? Нет, конечно, я знаю, что так и будет.

Последняя фраза была произнесена непринужденно, и тон ее покоробил Дмитрия. Что-то искусственное послышалось в ней, словно участвуешь в игре, правила которой надуманы.

– А я – нет. Я верю в победу человеческого разума, и…

– Ах, бросьте этот заученный урок. Меня, честно вам скажу, настораживает эта эйфория, этот елейный оптимизм. – И нотка раздражение взыграла в голосе.

Милославский скривил рот, будто надкусил горький плод.

– Но пессимизм идей…

– Погодите, господин Лебедев. – И собеседник поднялся с кресла. Подойдя к столу, он взял трость.

– Дело в том, – произнес Станислав Михайлович, садясь на место. – Вас очень привлекает моя трость.

– Не понимаю.

– Уже не первый раз, по-моему, второй, вы интересуетесь рукоятью.

– Голова черного пуделя?

– Именно. И я сейчас озвучу свой вопрос. – На слове «свой» он сделал акцент. – В зависимости от ответа, будет два исхода: мы пойдем вместе, или – шапочное знакомство таковым и останется. Ну, как?

– Хорошо. Задавайте вопрос.

– Когда вы смотрите на пуделя, что услужливая память сразу же преподносит?

– Ничего.

– А жаль. Я не знаю, верите ли вы в дьявола и бога так, как верю я. Ни как в некие отвлеченные обывательские понятия: будто есть битва добра и зла, а мы в стороне. Но бог и дьявол везде, в любой точке пространства и времени. Даже сейчас, когда мы беседуем. В то время как вы просыпаетесь в своей постели, они рядом, они внутри. Всякий день – глаза бога и дыхание дьявола. Слепые ропщут: а где был всевышний, почему он допустил сие? Но люди не знают: эта случилась одна из битв, в которой бог проиграл, но сколько их еще будет…

Станислав Михайлович, умолкнув, сел в кресло и подался вперед. Дмитрий ничего не ответил. Он был поражен не тирадой, а голосом собеседника. Вначале речь звучала вяло и бесцветно, но, набирая обороты, она сорвалась в рокочущее наводнение. Удивительно, Милославский не повысив тона, сумел придать упругость фразам. Это сродни пружине: чем сильнее сжимаешь, тем сильнее она сопротивляется.

Он, приставив трость к подлокотнику, резко поднялся. Встал у окна и произнес холодно:

– Вы свободны, господин Лебедев. Больше мы с вами не увидимся. И забудьте, о чем мы тут болтали.

– Я вас не понимаю, к чему эти загадки с тростью? – слегка раздражаясь, ответил Дмитрий. – Скажите прямо. – Однако человек у окна, плотно сжав губы, молчал. – Что ж, и к завтраку не выйдите?

– Выйду. Мы еще встретимся, но сегодня вы уедете и забудете обо мне.

Дмитрий вернулся в свой номер. Мысли бегали: «Текст? Причем здесь он? Какая связь? И трость? Черный пудель?» Ему не понравилась поступок Милославского: предложить переписать текст, проверяя человека на лояльность взглядов, изложенных в пессимистическом послании. Можно было б и не таким вычурным способом узнать мысли человека. Просто спросить, например.

Он вспомнил: Станислав Михайлович не обмолвился о листке, не просил вернуть его. «Все же чужая вещь, – решил Дмитрий, – надо возвратить». Достав из ящика стола, он спрятал лист во внутренний карман.

11

Перед завтраком Павел Аркадьевич произнес:

– Желаю всем приятного аппетита. Господин Милославский не выйдет. Начнем без него.

– Он вам сказал, что пропустит трапезу? – настороженно спросил Дмитрий.

– Что вы, господин Лебедев. Станислав Михайлович привык менять решения по нескольку раз на дню. Не удивляйтесь. – Он подоткнул салфетку. – И раз он не вышел, значит…

– А вдруг… – Дмитрий осекся, прислушиваясь к мыслям, ему показалось, одна из них всплыла в сознании, полная тревоги и дурных предчувствий, будто говоря: Милославский не случайно проигнорировал завтрак.

– Что вдруг? – Голос хозяина пансиона вывел из задумчивости.

– Да нет, пустое.

Дмитрий приступил к трапезе, но та мысль вновь, как острый осколок, царапнула мозг.

– Может, узнать, в чем дело?

– Хорошо, господин Лебедев. Удовлетворим любопытство.

Павел Аркадьевич отдал распоряжение слуге. Через несколько минут он возвратился, доложив, что дверь заперта, а господин Милославский не отвечает.

– Ну, так и думал, отдыхает, – спокойно ответил хозяин пансиона, – но я все ж поинтересуюсь.

– Я с вами.

– Нет, сидите, господин Лебедев. Я скоро вернусь. Это займет пару минут. Господа, прошу извинить меня…

– Я все ж пойду с вами.

– Хорошо, хорошо…

Они поднялись в номера.

Слуга, открыв дверь, впустил людей. Голос Павла Аркадьевича прозвучал на высоких нотах:

– Да что ж это такое!?

Милославский лежал на полу и не прореагировал на возгласы. Господин Кнехберг, припав на колени, схватил дрожащими пальцами его запястье. Отпустил руку. Она мягко ударилась о ворс ковра. Затем Павел Аркадьевич нащупал сонную артерию и облегченно выдохнул:

– Слава богу, живой.

Слуга сделал пару шагов в комнату и остановился. Дмитрий застыл в проеме, рука сама нашла опору: пальца впились в косяк. Никаких эмоций в душе, будто случилось не здесь и не с ним. Словно он спит и скоро проснется. Нет мыслей – белый лист, но вопрос, вырвавшийся на свободу, прозвучал чужим голосом:

– Что случилось?

– Господин Лебедев, покиньте номер, пожалуйста. Я все равно вам ничего не скажу определенного. Приведи врача. – Последняя реплика относилась к слуге.

Дмитрий вернулся в свой номер.

Он прокрутил в голове последний разговор с Милославским, и трость с рукоятью в форме головы черного пуделя опять всплыла в памяти.

– Господин Лебедев, – встревожено произнес хозяин пансиона.

Дмитрий не заметил, как тот вошел в комнату. Да и сколько минуло времени – неизвестно, но, увидев Павла Аркадьевича с тростью и голубым конвертом в руках, вымолвил:

– Да? Как он?

– Это был апоплексический удар. Слуги увезли его в город в ближайшую больницу. Но к господину Милославскому вернулось сознание еще в номере, и он, указав на стол, еле прошептал: «Конверт». Я взял его и прочитал, уж не осуждайте меня за это. Трость и письмо принадлежат вам.

Дмитрий, удивленно взяв конверт, извлек короткую записку:

«Уважаемый господин Лебедев, я приношу извинения. Я вел себя бестактно по отношению к вам. По сему, в знак будущих отношений примите трость. Какой сделаете вывод, воля ваша. Я буду ждать решения. Я не знаю, каковы причины поступка. Для чего я играл в тайну? Что подтолкнуло к витиеватости? Но для меня имеет вес ваше мнение. Почему? – На этот вопрос не отвечу. Я в растерянности. Никогда, ни при каких обстоятельствах я не дорожил чужими словами. Так случилось, я шел по жизни, не касаясь людей. До сего дня.

С уважением, господин Милославский».

– Я бы хотел встретиться со Станиславом Михайловичем, – произнес Дмитрий, покончив с запиской.

– Но это не возможно. Во-первых, слуги еще не вернулись. На чем вы поедите, не знаю. Во-вторых, никто вас не пустит к нему в палату. Я уверен, что в ближайшее время запретят посещения.

– Я не о сегодняшнем дне говорю.

– Но зачем вам…

– Все дело в трости.

– Вы пугаете меня. Причем здесь это?

– Павел Аркадьевич, я вам все объясню, но позже.

12

Дмитрий вошел в одиночную палату. Запах стираного белья и лекарств ударил в нос. Придвинув ближе табурет к койке и сев, он произнес:

– Здравствуйте, господин Милославский. Врач сказал, у меня есть немного времени. Еще он поведал, что порой вы забываете людей и фамилии. Но вы меня узнали? Я Лебедев. – Дмитрий пристальнее взглянул на Станислава Михайловича. – Я понял ваш жест. Он символичен. Я о трости. И да, черный пудель. Как только в моей памяти возникло название истории, стало ясно. Лукавый дух явился впервые Фаусту в образе черного пуделя. Похоже, это написано у Гете. Но вы не Фауст и уж тем более не дьявол. Я не верю в это. А трость, что передана мне господином Кнехбергом, есть попытка дружбы. Ведь что есть данный предмет? – Палка, на которую опираются. Вам не нужен человек, разделяющий взгляды. Вам нужен спутник. Опора. Я так расценил жест. Не знаю, подойдет ли мне эта роль, но… Наверно, я сумбурен? Разболтался? А я шел сюда сказать, что верю в ваше выздоровление. И еще. Станислав Михайлович. Чем я могу помочь вам? Что сделать, не откладывая на завтра… – Он оборвал фразу. Ему показалось, искра разума мелькнула в уставших глазах Милославского.

– Дайте мне, Дмитрий, немножечко здоровья, – прозвучал сиплый голос.