Глава 4

Весной, в конце Страстной недели, тишину и покойный мерный шум накатывающихся на берег волн прервали беспорядочно зазвучавшие со стороны города выстрелы, а шоссе на Керчь заполнилось уныло бредущими солдатами и офицерами в изорванных кителях и обозами с раненными. Поток быстро редел и пару дней спустя сменился телегами с хмурыми бородатыми мужиками, на рукавах и шапках, которых, словно капли крови краснели лоскутья материи. Они входили в город, а скоро и весь город, словно зараженный неизвестной болезни окрасился красными пятнами полотнищ, развевающимися над домами. Мерный, малиновый перезвон колоколов зовущих прихожан на молитву внезапно стих и воцарилась зловещая тишина, нарушаемая разве что порывами сильного ветра, да резкими криками чаек.

Анатолий Петрович взглянув на молчаливый город, прошел в пышно цветущий сад, и присел на скамейку рядом с хлевом, в который превратилась белоснежная беседка с веселым флюгером. На месте цветочной клумбы теперь раскинулись овощные грядки, обдирая свежие побеги малины по саду бродит коза, в хлеву деловито хрюкает поросенок Борька, под деревьями, отыскивая в земле червячков роются куры. Шумно захлопав крыльями на крышу курятника, взлетел огненно-рыжий петух и неприятно громко закричал.

Глаша открыла хлев и выпустив стала кормить поросенка. Поросенок, наевшись отрубей свалился под куст малины и блаженно закатил глаза. Глаша почесала ему брюшко и он, хрюкнув вытянул ноги. Анатолий Петрович, взглянув на эту идиллию невольно улыбнулся.

– Глафира, а почтальон сегодня не заходил?

– Нет, два дня как не было.

– Интересно бы узнать, что в городе происходит.

– Я завтра схожу.

К вечеру, когда город погрузился в бархатную южную тьму, а небо украсилось звездами, на побережье огненными точками запылали костры и зазвучали пьяные песни. Глубоко за полночь в дом громко и настойчиво застучали. Анатолий Петрович зажег лампу и вышел к двери.

– Кто?

– Открывайте, реквизиция!

Анатолий Петрович распахнул дверь. На крыльце стояли двое сильно пьяных солдат. Один, совсем молоденький, икнул обдав сивушным перегаром.

– Велосипеды, бинокли имеете?

– Нет.

– Сейчас обыск будем делать.

– А что искать?

– Оружие, – снова икнув сказал солдат.

– А, выпить есть? – спросил другой, с более осмысленным взглядом.

– Сейчас, – сказал Анатолий Петрович и прошел в кухню.

Солдаты, грохоча грязными сапогами протопали следом. На кухонном столе стоял кувшин с домашним вином. Анатолий Петрович взял его, собираясь налить в стаканы, но икающий солдат перехватил кувшин и поднеся грязный палец к губам произнес:

– Никому не говорить.

Икая, шатаясь и опираясь о стены солдаты ушли. Скрипнув, приоткрылась дверь спальни, выглянула Серафима Степановна, – тревожно и вопросительно посмотрела.

– Ничего особенного Сима, – успокоил Анатолий Петрович, – обычная реквизиция, – совсем как в прошлый раз.

Утром пришел почтальон и объявил о переписи, которая будет проходить в правлении.

В тесный двор собралось несколько десятков пожилых людей, в основном дачников. Здоровенный матрос с красным бантом, выйдя на крыльцо, строго оглядел собравшихся.

– Военнослужащие Добровольческой армии присутствуют?

Толпа замерла, прекратив кажется и дышать. Матрос, не обнаружив офицеров сказал:

– Всем получить и заполнить анкеты.

Повернулся и ушел.

Самый трудный вопрос анкеты состоял в сословии: рабочий, крестьянин, интеллигент, буржуазия. Анатолий Петрович, как и в прошлый раз ответил скользко: «Из рабочей интеллигенции, пенсионер по возрасту».

Комиссия, состоящая из коротко стриженной полной женщины в кожаной куртке и солдатской фуражке и кучерявого тощего молодого человека в круглых очках, в сопровождении двух вооруженных винтовками красноармейцев пожаловала к Соболевым через три дня.

– Гражданин Соболев Анатолий Петрович это вы? – строго спросил молодой человек.

– Совершенно, верно.

Анатолий Петрович, одетый в штопанные порты, широкую, выгоревшую на солнце до неопределенного цвета, опоясанную кушаком рубаху, сильно смахивал на бедного крестьянского деда. Поставив к стене лопату, Анатолий Петровичу вопросительно посмотрел на гостя. Красноармейцы беззаботно лущили семечки сплевывая шелуху прямо на чистенький пол веранды.

– Оружие, велосипеды, военное обмундирование имеете?

По прыщавому лицу молодого человека обильно стекал пот, почесав под круглыми очками горбатый нос, юноша вопросительно посмотрел на Анатолия Петровича.

– Нет, не имеется, ваши товарищи, три дня назад уже приходили с обыском.

– Вот как! – удивился молодой человек, – Пройдемте в дом. Сколько человек здесь проживает?

– Шестеро.

– Указано, что вы из рабочей интеллигенции, это как понимать?

– До выхода на пенсию, работал механиком на Путиловском заводе.

Скрипя хромовыми сапогами, молодой человек заглянул во все комнаты, поправил ремень,

– В соседних домах кто проживает?

Из соседей у Соболевых никого не осталось. Шикарные некогда дачи зияли выбитыми окнами и пустыми дверными проемами. Лишь кое где продолжала жить прислуга, распродавая остатки мебели и железо с крыш.

– На даче Аникеева бывший сторож, дом генерала Шелковникова пустует с тех пор, как в восемнадцатом генерала расстреляли. Да, там почти ничего от дома и не осталось. Убранство, крышу, двери, окна растащили, а дом подожгли. Одни обгорелые стены стоят.

– Если заметите подозрительных военных, из числа офицеров, то ваш долг сообщить.

– Непременно. Могу я узнать вашу должность товарищ?

– Член местного ревкома Зингальский Яков Иосифович.

– Ваш отец кажется владел аптекой?

Молодой человек неопределенно хмыкнул, поправил фуражку, и повернулся к молчаливой женщине.

– Сара Самуиловна, что скажете насчет уплотнения семьи Соболевых красноармейцами?

Окинув брезгливым взглядом сильно поношенное платье Серафимы Степановны, и дырявые постолы Глаши, женщина неопределенно пожала плечами.

– Далеко от центра и телефона нет. Нет, не годится. Пойдемте Яков Иосифович, у нас на сегодня еще несколько адресов.

На следующий день, зашел сторож дачи Аникеевых, и сообщил, что в потребкооперацию завезли муку.

– Я пойду, – сказала Глаша.

– Посмотри, если есть газеты, то непременно купи, – попросил Анатолий Петрович.

Глаша взглянула в зеркало, порывшись в обрезках материи у швейной машинки, выбрала красный лоскут и приколола на лацкан кофты. Анатолий Петрович в изумлении уставился на это действо.

– Глафира, ты в красную армию собралась вступать?

Глаша смутилась.

– Сейчас Анатолий Петрович, все с красными бантами ходят.

– Правильно – не надо выделяться, – одобрила Серафима Степановна.

Газет купить не удалось, но зато страшных новостей в очереди рассказали много.

Говорили, что схваченных офицеров посадили в тюрьму, а некоторых скрутив проволокой побросали в море. Еще рассказывали, что из квартир выгоняют купцов, разрешая им взять лишь по одной смене белья, а в освободившиеся комнаты селят рабочих, матросов и красноармейцев, а еще, что всех зажиточных граждан обложили контрибуцией, обязав сдавать даже ношенную одежду. После шести часов вечера выходить в город нельзя, а виновных ожидает расстрел. А еще необходимо заделать все окна, иначе малейший свет сочтут за пособничество Добровольческой армии, и могут за это расстрелять.

– Глаша, прекратите нас пугать, ну какие мы пособники? – возмутился Анатолий Петрович.

– Рассказывали, что два дня назад, четырнадцатилетнего подростка с фонарем поймали, так до смерти били и провели по всем главным улицам города.

– Свят, свят! – испуганно перекрестилась Серафима Степановна, – Анатолий не спорь, окна надо заклеить! А еще что узнала Глаша?

– Излишки продовольствия будут изымать.

Как будто услышав об этом, из сада жалобно заблеяла коза.

– Ой, совсем забыла, Зинку пора доить, – всполошилась Глаша.

Белоснежная козочка Зинка, выменянная у татар на драгоценное фамильное ожерелье Серафимы Степановны, выдавала в день до четырех литров молока и считалась самым выгодным вложением за последнее время. Был еще заморенный крохотный поросенок, которого Глаша отстояла от смерти согревая теплом своего тела и поя козьим молоком, но мясо от него следовало ожидать не раньше осени. Еще по саду бродило несколько курочек-несушек. Вся эта живность, обитавшая в глубине сада за густыми зарослями малины, была незаметна со двора или с улицы, но разве можно было что-то утаить от прод разверсточных отрядов, разбредшихся сейчас по окрестным хуторам и изымающих хлеб у крестьян.

Голодная зима семнадцатого года вспоминалась как страшный сон.

– Глафира, может спрятать Зинку в хлев? – с тревогой спросила Серафима Степановна.

– А чем кормить? Сена с прошлого года совсем не осталось, а от свежей малиновой поросли она вон какая гладкая стала, а молоко прямо как мармелад душистое. Совсем забыла. Церкви все пограбили, а священников арестовали. – вспомнила Глафира, – поэтому колокола и не звонят.

– Хватит Глафира, не могу этого слышать! – возмутилась Серафима Степановна.