Пролог

Стенограмма заседания Высокого Жюри Эры Резонанса

Столица Мира. Антиплагиат, Северный округ, отделение №3

Дело № СО-1247/833-ВЖ

Гриф доступа: открытый.

Категория: Эмоциональное мошенничество, систематическое, с отягчающими

Подсудимый: гражданин Марк Соннер, 41 год

Состав Высокого Жюри: Мастер-Поэт (председатель заседания), Мастер-Композитор, Мастер-Живописец

Обвинитель: следователь Антиплагиата Северного округа Столицы Мира Салли Маркес, 2-го ранга

Эксперт: Петер Рубинштейн, композитор 2-го ранга

ИИ-аналитик «ФАКТУРА», версия 9.1.0.7.6, модуль 7.4

Дата: 14.09.37 ЭР.

ФАКТУРА (аналитическая система Антиплагиата): Представляю сводку по делу № СО-1247/833-ВЖ. Обвиняемый: Марк Соннер, 41 год, профессия: системный оператор коммунальной службы, сектор Б-7. Семейное положение: женат, двое детей. Ранее не привлекался.

Суть обвинения: систематическое использование произведений, авторство которых не принадлежит обвиняемому, без указания источника и без предупреждения получателей о цитировании, а также незаконное получение единиц Эха при коммерческом обмене. Зафиксировано 217 эпизодов за период 14 месяцев. Совокупная стоимость полученных услуг и товаров — 1 840 единиц Эха.

Технический анализ: 194 из 217 произведений идентифицированы как частичные либо полные заимствования из Базы Шедевров и смежных открытых источников. Степень совпадения — от 61 до 99 процентов. Авторство обвиняемого в этих произведениях не подтверждено. Оставшиеся 23 эпизода находятся в стадии дополнительной проверки.

Биометрические данные получателей: в 87 процентах случаев зафиксирован подлинный эмоциональный отклик. Получатели не осознавали, что принимают заимствованный текст.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЖЮРИ (голос без идентификации, стандартный протокол): Эксперт Рубинштейн, ваша оценка?

РУБИНШТЕЙН: Я прослушал фрагменты, использованные обвиняемым в семнадцати эпизодах. С эмоциональной точки зрения они действенны, но не несут личной исполнительской интерпретации. Это воспроизведение, а не высказывание.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Спасибо. Гражданин Соннер, Вы ознакомлены с материалами дела?

ОБВИНЯЕМЫЙ: Да. Ознакомлен.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Признаёте ли Вы факты, изложенные в сводке ФАКТУРЫ и подтверждённые экспертом?

ОБВИНЯЕМЫЙ: Признаю́ факт использования. Но хочу объяснить.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Вам предоставляется слово.

ОБВИНЯЕМЫЙ: Я не поэт. Я никогда им не был. Стихи у меня не получаются. Я несколько раз пробовал — получатели не принимали. Отказывали. Мне нужно было кормить детей, платить за расширенный медицинский пакет для жены — у неё хроническое заболевание почек. Стандарт этого не покрывает. Я нашёл в старой домашней библиотеке тексты, которые… работали. Люди плакали. Им было хорошо. Разве плохо — если человеку хорошо?

СЛЕДОВАТЕЛЬ МАРКЕС: Позвольте уточнение для протокола. Гражданин Соннер, Вы говорите, что получатели испытывали подлинный отклик. Это так. ФАКТУРА это подтверждает. Но вы осознавали, что источником отклика являлось не ваше переживание и не ваша история, а — чужая?

ОБВИНЯЕМЫЙ: Ну... да. Наверное...

СЛЕДОВАТЕЛЬ МАРКЕС: Система Эха основана на одном принципе. Не на красоте текста. Не на технике. На том, что человек отдаёт другому часть себя — настоящую, прожитую, свою. Именно поэтому Эхо работает. Именно поэтому тридцать восемь лет назад наш мир стал другим. Вы получили 1 840 единиц Эха, не отдав взамен ничего своего. Вы взяли у других их боль, чужие воспоминания, чужую любовь — и продали как собственные. Скажите мне: врач, которая принимала оплату за консультацию вашей жены, — что она чувствовала, когда слышала стихи про мать, которой вы якобы лишились в детстве?

ОБВИНЯЕМЫЙ (пауза): Она… плакала.

СЛЕДОВАТЕЛЬ МАРКЕС: Она плакала над горем, которого у вас не было. Ваша мать жива, Соннер. Проживает в секторе Д-12. Мы проверили.

(Пауза в записи, 11 секунд.)

ЧЛЕН ЖЮРИ, ПЕРВЫЙ (обозначен как М-1): Следователь Маркес, у меня вопрос к ФАКТУРЕ. Обвиняемый утверждает, что его попытки личного творчества не принимались получателями. Это задокументировано?

ФАКТУРА: Да. Зафиксировано девять отказов за период с января по март 37 года Эры Резонанса. В семи случаях биометрические показатели получателей не достигали порога резонанса. Тексты обвиняемого оценены как формальные, без эмоциональной сигнатуры. Это не патология — это среднестатистический профиль человека без выраженных художественных способностей.

ЧЛЕН ЖЮРИ, ПЕРВЫЙ: То есть обвиняемый не мог полноценно участвовать в экономике Эха?

ФАКТУРА: Корректнее сказать иначе: он мог участвовать в ограниченном объёме — используя базовые формы обмена: короткие бытовые зарисовки, которые принимаются при сниженном пороге резонанса. Либо — получить статус сертифицированного цитатора: использовать чужие произведения открыто, с обязательным называнием автора и по сниженному тарифу Эха. Это стандартная практика для людей без художественного профиля. Существуют также службы эмоционального посредничества, легальные курсы развития Эхо-способностей, социальные программы помощи семьям с медицинскими расходами. Обвиняемый ни одной из этих возможностей не воспользовался.

ЧЛЕН ЖЮРИ, ВТОРОЙ (обозначен как М-2): Гражданин Соннер. Я хочу задать вам прямой вопрос и прошу ответить честно. Вы искали обходные пути потому, что не знали о легальных возможностях — или потому, что они показались вам слишком трудными?

ОБВИНЯЕМЫЙ (долгая пауза): Потому что трудными. Курсы — это время. Посредники берут процент. Социальные программы — это очереди и документы. А найденные в библиотеке тексты работали сразу.

ЧЛЕН ЖЮРИ, ВТОРОЙ: Понятно. Спасибо за честность.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: У эксперта есть что добавить?

РУБИНШТЕЙН. Дополнений нет.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: В таком случае Высокое Жюри удаляется для совещания.

(Перерыв в записи: 18 минут.)

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Высокое Жюри выносит решение по делу № СО-1247/833-ВЖ.

Гражданин Соннер признаётся виновным в систематическом нарушении Кодекса эмоционального обмена, статья 14, часть 3: использование произведений с неподтверждённым авторством в коммерческих целях, с извлечением материальной выгоды, с введением получателей в заблуждение относительно источника резонанса.

Высокое Жюри принимает во внимание: семейные обстоятельства, отсутствие судимостей, а также готовность обвиняемого сотрудничать. Смягчающие обстоятельства учтены.

Назначается наказание: частичное лишение резонанса сроком на восемнадцать месяцев. В течение этого срока обвиняемый вправе пользоваться базовым государственным обеспечением без ограничений. Операции Эхо-обмена для него приостанавливаются. Параллельно — обязательное прохождение курса развития собственного Эхо-профиля с государственным финансированием, без очередей.

По истечении срока — повторная оценка. При успешном прохождении курса — полное восстановление статуса.

Дополнительно: медицинская программа для супруги обвиняемого переводится на расширенный социальный пакет автоматически. Это не является частью наказания. Это — часть системы.

ОБВИНЯЕМЫЙ (тихо): Я понял. Спасибо.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Заседание закрыто. Искусство вечно!

ПЕТЕР РУБИНШТЕЙН (личная пометка к делу, не входящая в официальную стенограмму, но доступная студентам юридического факультета высшей школы Антиплагиата):

Соннер — незлой человек. Он просто испугался и выбрал лёгкий путь. Восемнадцать месяцев — это справедливо. Надеюсь, он пройдёт курс и откроет в себе что-то настоящее. Такое случается. Я видел. В этом и есть смысл системы — не наказать, а вернуть!..

[Примечание: стенограмма опубликована в открытом доступе как обучающий материал для курса «Этика Резонанса», уровень III. Архив Антиплагиата.]

Глава 1. Твори душой!

Данте Лорка проснулся от тишины.

Не от голоса домашнего ИИ по имени «Муза» — тот знал, что Данте не любит, когда его будят. Именно от тишины, которая в семь утра была особенной: город ещё не начал звучать, но уже готовился к этому, как оркестр перед первой нотой.

Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. На потолке медленно проявлялась фреска — Муза каждое утро выбирала новую из Канона Жюри. Сегодня это был «Рассвет над рекой», автор неизвестен, дореволюционный период. Мягкие золотые мазки.

Данте подумал: интересно, что чувствовал художник, когда писал это? Что он видел? Настоящий рассвет или рассвет внутри себя?

— Доброе утро, Данте, — мягкий голос Музы заполнил комнату. — Сегодня понедельник, двенадцатое октября, тридцать девятый год Эры Резонанса. Температура за окном — плюс шестнадцать градусов. Ваш эмоциональный фон: стабильный, с лёгким креативным подъёмом. Рекомендация: не подавлять. Возможно, сегодня хороший день для новых строк.

— Спасибо, Муза.

— Завтрак?

— Нет, не хочу стандартный кофе. Я зайду к Марии.

— Мой кофе неплох. А вы к Марии. Как всегда, — ответил ИИ без обиды и упрёка, но Данте почудилась в этом синтезированном голосе лёгкая нотка чего-то…

Впрочем, это, конечно, фантазия. Муза не чувствовала ничего. Она анализировала. Муза никогда не обижалась. Потому что не могла. Но иногда Данте казалось, что она старается.

Данте встал, прошёл босиком по тёплому полу (его температура подстраивалась под стопы: маленькая, незаметная забота Системы) и остановился у окна.

Город просыпался.

Внизу, на улице Искренней поэзии, уже шли люди: кто-то в ярких накидках, кто-то в строгих синих костюмах Центра Искусств, кто-то просто в белом — универсальном цвете «Я сегодня слушаю». Двое мужчин столкнулись у перекрёстка, один придержал другого за плечо, второй кивнул, оба улыбнулись, разошлись. Данте не слышал, но знал, что один сказал «Твори душой!», а второй ответил: «Звучи чисто!» — так начинался каждый день.

Он оделся. Простая рубашка, тёмные брюки, лёгкая куртка. В карман куртки вложил свой блокнот — настоящий, бумажный. Не потому, что был ретроградом, а потому что стихи рождались лучше на бумаге. Или ему так казалось. В любом случае блокнот был его привилегией: официальный эксперт-консультант Антиплагиата имел право на «аналоговые носители для творческих целей». Маленькая привилегия в мире, где почти всё было цифровым. Всё, кроме искусства…

Перед выходом из квартиры взгляд Данте на мгновение скользнул к закрытой двери в конце коридора.

— Муза!

— Да, мастер Лорка?

— Нет, ничего... До вечера! — Данте решительно шагнул за порог.

На выходе из подъезда он кивнул соседке — Элеоноре, пожилой женщине, которая каждое утро поливала цветы на балконе. Элеонора не была ни поэтом, ни музыкантом. Она вышивала. Вышивала медленно, с невероятным терпением, и её салфетки принимались в трёх магазинах квартала как «оплата бытового уровня». Она не жила богато, но и не бедствовала. Её пальцы говорили то, что не мог сказать язык. Данте нравились её салфетки.

— Звучи, Данте! — она помахала ему мокрой от лейки рукой.

— И вам чистой ноты, Элеонора! Сегодня на белоснежную гладь вашей салфетки лягут розы?

— Пионы. Розы — по вторникам. Хочу подать свои салфетки на конкурс «Голос соседа». Как думаешь, возьмут?

— Оторвут с руками, Элеонора!

— Ну уж нет! — деланно возмутилась соседка. — Чем же я тогда буду создавать свои маленькие шедевры?

Данте улыбнулся и пошёл по улице в сторону булочной. Воздух в городе пах корицей и чуть-чуть — свежей краской. Это был запах праздника, хотя до него оставалось ещё несколько недель. К сорокалетию Революции Чувств коммунальные службы перекрашивали фонарные столбы в тёплые цвета — охру, терракоту, глубокий синий. На городских экранах уже мелькали баннеры с портретом Вольфганга Рембо: молодой человек, с гитарой на плече, с тем самым взглядом — не в камеру, а чуть в сторону и вверх, как будто он слышал что-то, чего остальные ещё не слышали.

«Сорок лет, — подумал Данте Лорка, проходя мимо одного из баннеров. — Меня тогда ещё и в проекте не было».

Он не замедлил шаг. Просто кивнул портрету — коротко, почти незаметно. Привычка с детства: мать приучила. «Когда проходишь мимо Рембо — кивни. Он для нас сделал больше, чем мы понимаем».

Булочная Марии называлась «Тёплая Нота». Три колокольчика над дверью привычно прозвенели три ноты: до, ми, соль. Мария утверждала, что это «аккорд радости». Данте подозревал, что это просто мажорное трезвучие, но спорить с Марией было бесполезно и не нужно.

Мария уже стояла за стойкой — полная, быстрая женщина лет пятидесяти, с волосами, собранными в узел на затылке и прикрытыми ярко-зелёным колпаком. На фартуке — вышитые ноты, потемневшие от стирок, почти неразличимые. Она успела выложить в витрину первую партию и теперь протирала стойку с тем выражением, которое Данте давно научился читать: это выражение говорило, что день у неё пока хороший.

— О! Звучи, Данте! — Мария отвлеклась от работы и улыбкой поприветствовала молодого поэта. — Тебе как всегда?

— Как всегда, — согласно кивнул Данте. — Два с яблоком и корицей и один с кремом. И стаканчик кофе, с лимоном. Всё — с собой.

— Жетон? — она кивнула на его нагрудный карман, где тускло поблёскивал значок консультанта Антиплагиата.

Данте покачал головой.

— Не сегодня. Я ещё не исчерпал недельный лимит Эхо, но хочу заплатить нормально.

Мария просияла. «Нормально» означало: искусством. Чем-то искренним, трогающим душу.

Данте любил этот ритуал оплаты вовсе не потому, что был сентиментальным. Просто в этом моменте было что-то настоящее. Никаких карточек, никаких цифр, никакого безликого «операция оплаты подтверждена». Просто один человек смотрит на другого и слушает его.

Поэт на секунду закрыл глаза, прислушиваясь к себе — так учили в школе, в классе Внутреннего Слуха. Потом тихо произнёс:

— В булочной пахнет, как в детстве,

Когда мама звала к столу

Не словами — запахом хлеба.

И тянется сердце к теплу…

Мария замерла. На её запястье мигнул зелёный огонёк её биосенсора: подлинный резонанс. Она моргнула, и в уголке глаза блеснуло.

— Данте… — сказала она тихо. — Вот из-за этого я и встаю в пять утра, чтобы успеть всё испечь к твоему приходу. Забирай свои булки.

Он взял пакет, ещё тёплый. Подхватил со стойки стаканчик с кофе.

— Резонирую, Мария!

— Звучи в ответ, поэт. Твори душой!

На выходе Данте чуть не столкнулся с Жаком — высоким худым мужчиной, соседом по дому, который работал «коммунальным настройщиком». Жак обслуживал роботов-уборщиков. У людей его профессии творческая составляющая считалась почти нулевой, но Жаку нравилось, что после его работы улицы были чистыми. Он платил за вкусности от Марии не стихами, а короткими рассказами — простыми, бытовыми, но с неизменной деталью, от которой становилось теплее. Жак не считал себя писателем. Он считал себя «рассказчиком мелочей».

— Звучи, Данте! Слышал новость? Жюри объявило, что в этом году, в честь сорокалетия Революции, будет большой Концерт. Говорят, могут принять участие все желающие!

— Да, слышал.

— Моя жена хочет попасть. Она написала заявку — эссе о том, как её мать впервые услышала Вольфганга Рембо. Представляешь? Её мать была подростком, когда он вышел на площадь и запел. Она тогда стояла в толпе и плакала. Первый раз в жизни — от музыки.

Данте кивнул. Он слышал подобные истории с детства. Его собственные родители и бабушка рассказывали: до Революции мир был «как суп без соли — всё есть, а вкуса нет». Люди жили в одинаково удобных квартирах, ели идеально сбалансированную еду, путешествовали по маршрутам, где даже восторг был заранее рассчитан, и медленно умирали от скуки. ИИ делал всё за них. Зачем самому искать ответ на вопрос, если умный алгоритм найдёт его за несколько секунд? Зачем рисовать, если нейросеть нарисует лучше? Зачем сочинять музыку, если программа подберёт идеальную мелодию? Зачем разговаривать с кем-то живым, если ИИ-собеседник понимает тебя лучше любого человека?

Бабушка говорила: «Самое страшное — не голод. Самое страшное — когда нечего хотеть».

А потом пришёл Вольфганг Рембо. Художник. Поэт. Композитор. Он вышел на площадь Центрального Квартала и запел. Без микрофона и усилителей, без алгоритмической обработки и синтез-блоков. Запел простую песню о том, что пустота внутри цифрового рая страшнее любого ада. О чувствах, которые распадаются в потоках сети, подменяясь графическими символами. О жизни, которая стала безопасной, но — одинаковой для всех. Это была песня о потере чего-то такого, чему люди уже разучились давать имя.

Люди останавливались. Слушали. Кто-то плакал — впервые за годы. Биосенсоры, тогда ещё экспериментальные и приспособленные больше для считывания параметров здоровья, зафиксировали: тысячи человек одновременно испытали подлинную эмоцию.

Так началась Революция Чувств.