– Ну, насчет приборов – это зачем? На то он и всемогущ, наш Писатель. Он может дать знать о себе как угодно – и предметы могут заговорить, и сон соответствующий присниться или так – видение какое-нибудь возникнуть. Что касается меня самого, то… Не знаю, это может показаться странным, но однако ж могу открыться – вы ведь не будете эту информацию распространять на непосвященных? Видите-ли, я тут совсем недавно ежа малюсенького нашел в нашем лесу – там за речкой. Захотелось воспитать, как домашнее животное, чтобы рядом живое существо было, об ноги терлось. Чтобы иной раз была бы возможность руку протянуть и тепло ощутить. Я ведь человек одинокий, судьба так по задумке Писателя сложилась, не как у всех… Нет, давайте я уж с конца начну… Ну, в общем, дело, насколько я понимаю, выглядело так: видимо Писателя нашего муза оставила как-то на время, и вот он, почувствовав некий творческий спад, подумал: а ведь я всегда, в отличии от некоторых, в трезвом виде творю, ибо пишу обычно на работе, выкраивая время между приемом пациентов и используя прочие свободные минуты. А что, интересно, попадет под перо, ежели в крови моей окажется некоторое количество алкоголесодержащей жидкости? Каким же таким необычным образом это повлияет на процесс творения как стихов, так и прозы. Начал экспериментировать, ну и результатом этого эксперимента стало появление на страницах романа неких антиформатных, так сказать, сюжетов, и в частности введение в наш с вами до боли реальный и материальный мир… говорящего ежа. Представьте мое удивление – шок да и только… хотя, не скрою, приятный; эти наши тихие беседы темными вечерами, доверительные и дружеские… Ну это – ладно… Конечно, над сей исписанной запутанными фразами страничкой Писатель посмеялся позже, и угодила она в корзину скомканная. Но зов помощи был услышан мною, а теперь и вами, передан в наш мир. Вот так – через это симпатичное и дорогое мне колючее животное, оживленное писательским духом, дошло до нас обращение Писателя к своим героям с просьбой помочь произведению сдвинуться с мертвой точки. А иначе… Корзина или огонь камина – не все ли равно. Ведь, не ровен час, Писатель наш депрессией или еще что-нибудь похуже заразится. Тогда – все, такое тут начнется. Здоровье ведь на творчестве отражается. Такова вот ситуация. И это нет – не шантаж, не угроза. Может быть просто минутная слабость, зов отчаяния, смешанные с оригинальным и в какой-то степени, я бы сказал, детским шаловливым юмором, фантазиями, скрытым протестом, которые навязчиво присутствуют в сознании и творческом поведении творца нашего, не смотря на драматизм и кажущуюся серьезность той или иной ситуации – своей личной или описываемой в творчестве. Некоторые ведь что делают? Пишут, не отвлекаясь, а захотят пошалить, отвлечься – на полях рожу рисуют, а текст, в отличие от нашего Писателя, не трогают. Или так – безвинную шутку все же допускают, вроде ссылки на тех читателей, что не найдя в творении стиха рифмы морозы-розы, могут и помидором в слюдяное окошко персональной дачки заехать. Яйца тухлые тоже годятся. Ну, этим иногда и Пушкин наш Шура, то есть их Пушкин, грешил (я не про яйца) – удивляя своими неожиданными отступлениями от серьезных классических линий и таким образом протестуя против тогдашней литературной бюрократии. Ну и рисовал заодно на полях, дурачился. Правда, нынче-то и у нас, и в том божьем мире кто только из пишущих не протестует и не дурачится.

– Любопытна и весьма полезна вами изложенная информация. И во многом проясняет наше и мое личное положение в этом непростом мире, созданном Писателем по образу и подобию божьего мира. А каковы, милостивый государь, ваши предположения насчет, так сказать, дальнейшего развития событий. И ваши мысли по поводу наших личных возможностей в сложившейся ситуации. Вы ведь намекнули на некий план, так сказать, зреющий в ваших мыслях на этот счет.

– А это, братец мой, необыкновенно просто осуществляется.

– Каким же таким, позвольте поинтересоваться, образом?

– Ну, давайте исходить из наших с вами социальных положений, семейных обстоятельств и прочих таких вот подобных вещей. Итак, вы у нас являетесь представителем сложной и уважаемой профессии, относящейся к разряду физических. А ваш покорный слуга напротив – скромный чиновник, труженик правоохранительных органов, что, обратите внимание, является неслучайным элементом некой творческой идеи Писателя. Ну, надеюсь, вы поняли, в каком направлении мы могли бы двинуть сюжет, чтобы он стал увлекательным, смелым, интересным во всем, драматизированном по всем параметрам, то есть отвечал бы выбранному Писателем типу произведения.

– Я, однако, пока еще затрудняюсь в этом отношении. Тем более получается, что судьба нашего отдельно взятого целого мира – пусть материально-вымышленного – в наших, так сказать руках. Поэтому та ответственность, что лежит на нас обязывает к достижению разумных решений поставленных задач. Но я готов довериться вам, ибо ваш опыт, основанный на беседах с обитателем вашего дома – зверьком типа еж лесной – ставит вас в положение лидера и поэтому я готов продолжить свою пассивную позицию и выслушать до конца вашу мысль по этому вопросу.

– Ну хорошо. Тогда я скажу прямо и надеюсь вы меня целиком и полностью поддержите. Все ведь очень элементарно. Вам, уважаемый Владимир Ильич, надлежит убить кой-кого. Вот и всего-то. Сразу поясняю: весьма и весьма подходящим вариантом для этой цели является ваша законная супруга. Ведь, смотрите, как все отлично складывается: бездетная семья, охлаждение отношений на почве интеллектуального разрыва, тяжелые томящие раздумья, чуть ли не раскольниковские. Любовь перерастает в ненависть. Эх, у меня прямо руки чешутся. Поскорей бы. Ну, подумайте. Как потом все закрутится-завертится. Переполох-то какой будет.

– Но однако ж… Странно даже… Я как-то не совсем… В последнее время юмор все менее и менее проникает в мое сознание, ибо ощущается потребность в чем-то ином, более высоком и философском. Серьезные темы интересуют. Поэтому… Ах, да… Вы видимо имеете ввиду… Нет, я ведь ни в коем случае не оспариваю того факта, что э-э-э… грешил, так сказать, по молодости, например, злоупотреблением непотребных напитков, использовал в своей речи некие слова и выражения практически запрещенные и осуждаемые общественностью. Кроме того демонстрировал свое физическое превосходство весьма и весьма часто, особенно по отношению к женщине, с которой состою в законном браке, то есть к ней самой. Ну и в остальном нередко нарушал моральные законы и даже те, что под определенным углом зрения можно было бы рассматривать как в некотором смысле даже как уголовные. Так что, грешен, но раскаиваюсь и давно уже сказал своему прошлому: прощай навсегда.

– Владимир Ильич, батюшка вы мой, о чем же это вы? Я вас не понимаю. Какие еще грехи? Я же пояснил: в нашем мире такие, так называемые греховные деяния только поощряется. Ну, допустим был бы наш Писатель не «писатель от нечего делать», а тот самый Федор ихний Михалыч, который, кстати, по воле божьей был действительно писателем – не только на поводу у героев шел, но и талант богам данный свой использовал. А вы ему что? Предлагаете аккуратненький сюжетик – чистенький, без единого грешка? Но помилуйте, о чем бы был роман? Вам-то самому это понравилось бы? Ну, допустим, Раскольников. Думает, что бы такое сделать из ряда вон выходящее, и вот что решает – идет в дворницкую или прямиком в сарай, берет топор и какой-нибудь старушке колет дрова безвозмездно или за символический кусок хлеба. Не череп, заметьте, а полено рубит. Радуется труду, облагораживающему человека. Получает удовлетворение от помощи ближнему и так далее. Бред да и только. Кто такое будет читать? Федор Михайлович утром проснулся бы, прочитал, да и выбросил бы в печку – произведение это свое. Вот так-то вот. Кстати, совсем недавно, третьего дня, читал я некий рассказик Алексея Толстова, в котором беседуют два писателя, и один другому спокойным и деловым тоном сообщает, что в такой-то главе собираюсь мол Марью Саввишну убить. Вот оно! Теперь понимаете? Это, кстати, сама Марья Саввишна – героиня произведения – довела писателя до этого решения. Ее работа. Писатель может и не собирался никого жизни лишать. Молодец, баба. Вот это я понимаю. Всех спасла. Довела писателя до этой идеи с убийством. Возможно все было наоборот: ее убивец – тот неизвестный нам герой, можно сказать, ваш коллега – его это было заслугой. Увы, подробности неизвестны, лишь предполагаемы. Но все правильно, так вот и должно быть во имя спасения того мира. Берите пример. Так что на вас вся надежда, бесценный вы наш. Вы ведь главный герой романа. Оправдайте доверие. Я, увы, отношусь к второстепенным лицам. Да, вот еще пример. В театре зрители видят висящее ружье. Ну это вы уже, пожалуй, слышали. Зря его что ли режиссер повесил или писатель-сценарист надумал? Нет, все знают, что не зря. Выстрелит, непременно выстрелит и вряд ли в воздух.

– Да-с, действительно, приходится соглашаться с вашими аргументами и доводами, что наша жизнь под Писателем определяется весьма иными законами, нежели в том реальном мире, и больше напоминает театральную сцену. Я, уважаемый Виктор Тимофеевич, постараюсь получить определенный настрой, чтобы решиться на эту жертву. Насчет причин к совершению действа – я не совсем уверен… И потом не имея опыта такого уровня преступной деятельности…

– Ничего, ничего, конечно с этим надо еще немного поработать, подумать, план набросать. Но все, поверьте, будет доведено до совершенства.

– Простите, могу ли я полюбопытствовать, вам ли будет поручено следствие по выяснению обстоятельств преступного акта, ежели такой свершится?

– Обижаете, Владимир Ильич. Кому же, как ни мне? Это само собой разумеется. Иначе бы с вами кто-нибудь иной разговаривал на эти все темы по спасению мира. Так что готовьтесь к сражению.

– А как же в таком случае… Но ведь вы, милостивый государь, автор идеи и… Нет, я, право, не совсем понимаю, затрудняюсь определиться. Вы, получается, будете знать все подробности, и вы же будете вести следствие. Но это же… Странно, однако.

– Ну, это пусть вас не волнует, это ведь не ваша забота. Давайте лучше обсудим детали. Настроим вас как следует. Для начала: закройте глаза и припомните, что вам больше всего не нравится в вашей супруге, затем сосредоточьте на этом все внимание, думайте, думайте, представьте это как маленький пузырек и попытайтесь постепенно раздуть его до размеров аэростата. Представьте, что каждый ваш выдох в полость этого воздушного шарика (пока еще шарика) уносит за собой вашу энергию и здоровье. Ненавидьте ее за это и за все прочее. Так переходим к следующему упражнению.

Вечером того же дня в хрущевской квартире Владимира Ильича Левина и даже за ее пределами запахло жареной курицей. Понемногу стал распространяться и запах картошки, жарящейся с луком на постном масле. Ломтики огурцов и помидоров были аккуратно перемешаны, обсыпаны укропом и блестели в красивой прозрачной посудине чешского производства от обилия подсолнечного масла. Были и другие закуски и даже сладкий пирог, еще не остывший. Наденька старалась, как могла. Ждала мужа и, как ни странно, подгадала, когда нужно было начинать затевать стряпню. Все было почти готово в тот самый момент, когда послышалась возня у двери, знакомое тыканье ключа в то место, где приблизительно должна находиться замочная скважина (опять лампочка в подъезде кем-то выкручена), скрип и захлопывание наружной двери. Владимир Ильич, до того момента, пока не почувствовал этого божественного (или писательского – не важно) запаха, всю дорогу настраивал себя на самый решительный лад. Это видно было по его лицу, когда он шагал домой – суровое и каменное выражение. Сжатые, будто налитые свинцом губы изображали презрительную и хладнокровную, как у Дантеса, гримасу. Зрачки были сужены и видели только одну дорогу – путь к цели. Прищур глаз был как у рыси перед прыжком. Сердце стучало ровно, но сильными систолическими ударами. Он решительно настраивал себя на подвиг во имя сохранения этого, выдуманного Писателем мира. Однако здесь в прихожей тот запах, что ударил в ноздри поколебал всю решительность и настрой. Лицо обмякло, губы снова налились кровью, а в рот стала поступать слюна в обильных количествах. Ведь весь день – ни крошки во рту. Володя снял ботинки и надел старые войлочные тапочки, совсем стоптанные, но такие родные и привычные. Молча и обреченно он поплелся на кухню и не глядя жене в глаза уселся за стол.

– Есть будешь? – задала она глупый вопрос.

– Я думаю вам должно быть понятно, что всякому, в том числе и моему организму отнюдь не чужды обычные человеческие инстинкты и различные физиологические ощущения, в том числе и чувство голода. Таковы уж свойства горячей пищи, что при приготовлении в атмосферу выделяются в огромных количествах пары и газы, вызывающие раздражение рецепторов органов обоняния, что в свою очередь влияет на повышенное рефлекторное отделение кислоты в желудочно-кишечном тракте и способствует возникновению чувства голода.

Наденька вздохнула, положила на тарелку мужа приличную порцию и немного себе. Увидев на столе минеральную воду Володя вдруг вздрогнул, воспроизвел в памяти баню и разговор с Виктором Тимофеевичем, а также сегодняшнюю роковую беседу. Вспомнил свою недавнюю решительность и испугался. Занесенная над тарелкой рука с железной вилкой вдруг остановилась и зависла в воздухе, как вертолет или НЛО. Взглянул на жену и ему вдруг показалось, что супруга его весьма и весьма привлекательна. Этих любящих и грустных глаз ее он давно уже не замечал. Собственно, мало она чем изменилась с тех далеких пор, когда он впервые с ней встретился и что-то почувствовал.

– Вот что… Э-э-э… Мне необходимо… В общем, есть ли у нас что-нибудь спиртосодержащее?

Надя сделала испуганное лицо, молча и беспрекословно встала на стул и полезла доставать из верхнего кухонного шкафа спрятанную там бутылку, оставшуюся с тех времен, когда Володю еще не донимали мудрые мысли. Край юбки ее при этом приподнялся рискованно высоко и вид всего этого отбил у Владимира Ильича давешний аппетит, подменив другими ощущениями. Как назло, все происходило иначе, чем совсем недавно он себе представлял. Куда девался холодный рассчет и решительность? Что-то мягкое и теплое снова стало просыпаться в груди у Владимира Ильича. Хотелось покоя душе. Молитв хотелось – Богу, а не Писателю. В этот вечер не было перегибов. Водки было мало, но в сочетании с такой замечательной закуской она вернула Владимира Ильича в состояние некого счастливого равновесия, которое хотелось удержать и не отпускать. Почему-то не было потребности, как бывало раньше, продолжать пить, требовать еще, отправлять жену за новой бутылкой. И руки не поднимались сделать что-то физическое, непотребное. Наоборот они ласкали и становились все мягче и мягче. Так по крайней мере в эту ночь казалось Наденьке. Она была счастлива от своего недоумения и бессилия объяснить что либо. Володя даже шутку непотребную себе позволил и среди ночи предложил еще и еще раз спеть тихонечко, чтобы соседям не помешать, «Вихри враждебные».

Но утро отрезвляет. Владимир Ильич проснулся рано, хотя на работу не надо было идти. Он тихонечко поднялся, собрал кое-что из одежды и пошел на кухню одеваться, чтобы не потревожить счастливый сон Нади. «Убить или не убить, вот в чем вопрос», – удрученно думал он, сидя в позе Гамлета на кухонной табуретке и рассматривая неубранные останки вчерашнего пиршества – расчлененный труп курицы и все остальное, что в порыве чувств не было ни малейшей возможности успеть запихать в холодильник. Но то было вчера. Через несколько минут он вышел на улицу, захватив с собой мобильный телефон – устаревшую модель корейского производства. Надо было переговорить с Виктором Тимофеевичем.

Надя проснулась от стука двери и ринулась было в прихожую, набросив на себя одеяло, но тут вдруг раздался звонок домашнего телефона. Кто-то звонил по просьбе Наденькиной матери. Мать жила одна за городом и давно уже жаловалась на сердце. Особенно с тех пор, когда муж, Дмитрий Алексеевич, оставил ее и променял на более молодую сожительницу, уехал к ней в некий экзотический город, кажется Тамбов. Однако как-то очень уж скоропостижно он там и скончался в возрасте 62-лет, возможно от переоценивания своих физических (скорее физиологических) возможностей. Звонивший – видимо сосед – сообщил Наде, что мать минувшей ночью увезли на скорой. Сердце Наденьки в панике забилось, застучало, и она, бросив все, понеслась в больницу разыскивать свою маму. Успела черкнуть два слова Володе о том, что случилось. Состояние матери было стабильным, и дочь допустили ее навестить. Сама больная, правда, готовилась к более серьезным последствиям, думала даже, что выйти из больницы ей уже не удастся. Поэтому разговор матери с дочерью быстро перешел от общего с вопросами о самочувствии к более откровенному семейному. Люди не всегда готовы открыть какие-то свои секреты, но такие вот критические ситуации сильно действуют на эмоции, и многие открывают дверцы своих тайников и делятся с близкими какими-либо семейными тайнами, которые годами скрывались или рассекречивание их откладывалось на неопределенное время. И вот, видимо, как нельзя подходящее это время настало. Хотя сердечный приступ матери оказался не таким уж серьезным, как показалось ей самой той прошедшей ночью.

– Приветствую, приветствую Вас, дорогой мой друг. Вы не представляете, как я рад нашей встречи.

– Доброго здравия и вам, Виктор Тимофеевич. Я весьма и весьма признателен за то, что, не смотря на ваш почтенный возраст и занятость, вы оказались столь любезны, что согласились принять мою просьбу, оторвались, так сказать, от дел и пришли, чтобы встретиться с вашим недостойным партнером снова здесь вот на этой излюбленной нами скамейке. Мне, право, стыдно. Так неудобно беспокоить…

– Ну что вы, милостивый государь, какие сомнения могут быть. Успокойте свою совесть. Вы чисты, как ангел. Да, кстати… Ну и что, много крови было? Кровищи! Ой, представляю… Или вы помягче способ придумали? Таблеточку какую-нибудь нашли, или этот – крысиный порошочек, скажем? Али так – подушечкой придушили во сне… супругу-то вашу? Точно? Я ведь угадал насчет подушечки, не правда ли? Подтвердите…

– Виктор Тимофеевич… Я не оправдал ваших надежд и вынужден был отложить данное мероприятие, ибо чувства мои по отношению к известной женщине по какой-то, пока неизвестной мне причине, перестали быть, так сказать, охлажденными и тем более имели бы какую-либо еще более негативную окраску, как мне вчера показалось после нашего с вами разговора на этом же самом месте, где мы сидим и под этой пока еще цветущей сиренью, издающий весьма ностальгический, как вы и сами изволили заметить, запах, что является на мой взгляд одним из компонентов того сложного чувства, которое ваш покорный слуга в данный момент ощущает. Так что, выражаясь вашим профессиональным языком, мотив преступления перестал присутствовать, и поэтому я и обратился к вам с просьбой о встречи и для получения дополнительных указаний на сей счет.