Миша чувствовал, что что-то ушло из его кабинета и из его жизни, что-то, что ему было дорого, и то, что он ценил и даже любил. Он ещё не понимал, что это, и безвозвратно ли оно исчезло. Только сильнейшее беспокойство и тревога наполнили все его ощущения, мысли и чувства. Ему стало страшно. А вдруг эта тревога не уйдёт? Вдруг это надолго? За те сутки, что его не было в этом кабинете, с кабинетом ничего не случилось, а с ним что-то стряслось. Он понял это и испугался. Он понял, что переживает не горе и ужас утраты близкого и очень важного в его жизни человека. Он чувствовал, что такое стройное и с таким трудом выстроенное ощущение жизни, к которому он в последнее время пришёл, уходит из-под ног и улетучивается из него самого. Улетучивается или уже улетучилось, уходит из-под ног или уже ушло? Вот что он силился понять. В эти минуты он отчётливо осознал, что ему необходимо вернуть своё гордое спокойствие и свою жизненную основу, к которой он так непросто пришёл.

И для этого ему обязательно нужно, как можно скорее, а лучше немедленно выяснить и понять, почему Юля сделала то, что сделала. А Юля сделала такое!!! Она сделала то, что никак не вязалось с его представлениями о том, что такое вести себя хорошо или вести себя плохо. Тому, что она сделала, в его системе не было названия. И при этом Юля была самый близкий ему и лучше всех в мире понимающий его человек. Ближе родителей, по целому кругу вопросов, направлений и переживаний ближе жены и намного понятнее детей. А тут такое! Ему нужно было разобраться и понять, как такое мог сделать такой ясный и родной человек. То есть не просто человек, не человек вообще, а Юля. А ещё, и он это осознавал, ему нужно было всё это понять не сегодняшним, растерянным и испуганным собой, а вчерашним, спокойным и рациональным.

Миша в последнее время боролся с тревогами и беспокойствами в себе. Он даже старался не допускать никаких тревожащих его ситуаций.

* * *

Около года назад Миша почувствовал беспокойство. Это была короткая тревога, и он об этом вспоминал не без улыбки. Случилась эта тревога поздней осенью, в середине ноября. Он точно не помнил. Помнил только, что было уже довольно холодно, но снега ещё не было вовсе. Как-то в пятницу вечером, с переходом в ночь, несколько его приятелей и он пошли в новый клуб. Клуб открылся недавно, все либо хвалили его, либо ругали, либо говорили, что ничего особенного. Но просто много о нём говорили. Пошли тогда большой компанией, человек семь, все в возрасте тридцать плюс.

Самый старший был в той компании Стёпа. Стёпа вообще по клубам любил ходить больше всех остальных Мишиных знакомых. После того как Стёпа развёлся с женой пару лет назад, он погоревал с полгодика, и его прорвало. Он уже давно периодически влюблялся в восемнадцатилетних, а тут его буквально понесло. Миша всё удивлялся, неужели его зоомагазины приносят ему так много денег, чтобы можно было себя так разухабисто вести, да ещё и ездить регулярно в далёкие страны, чтобы там дорого лечиться. К тому же, как только Стёпу понесло, он стал дорого одеваться. Но, насколько Миша знал, Стёпа никогда ни у кого не брал в долг.

В той компании был ещё Сергей, остальные были менее близкими и старыми приятелями. Клуб оказался как клуб. То есть хороший, то есть ничего особенного. Народу было много, даже очень много. Музыка звучала так, что о разговорах не могло быть и речи. В такой обстановке компания из семи человек быстро распалась. Сергей спиртного не выпивал совсем, не любил и не понимал алкоголь, хотя пару раз на Мишиной памяти надирался ни с того ни с сего до изумления, был безобразен и небезопасен. Короче, Сергей стал пить сок. Он знал очень много самых разных людей, и через десять минут он уже общался с несколькими барышнями. Тем самым он отвлёк часть компании. Стёпа быстро выпил пару рюмок чего-то и ушёл, как он говорил, «на разведку». В общем, вскоре Миша выпивал вдвоём с малоизвестным ему парнем, который всё время вертел головой по сторонам и явно чего-то большего ждал от вечера. В итоге Миша остался у стойки бара один.

– Мишенька, здесь работы непочатый край! – неожиданно вынырнув из общего движения, прокричал Мише на ухо вернувшийся Стёпа. – Там две студентки из Самары та-а-акие! Пойдём со мной, Мишенька. Они чудесные. Но мне одному с ними никак.

Они долго протискивались сквозь танец к дальнему столику. Стёпа тащил Мишу за руку. Студентки из Самары показались Мише несовершеннолетними. Они были бледные, аж синие, при клубном свете. Им было весело, и они постоянно шептались между собой. Короче, Миша вскоре вернулся к своему месту за барной стойкой.

Но у полукруглой стойки, пока он ходил, появились две молодые женщины, лет около тридцати. Они сидели практически напротив Миши. Одна из них сразу Мише понравилась, он внимательно её разглядел, и она ему понравилась ещё сильнее. Пока Миша заказывал себе выпивку, одна из двух женщин исчезла, а другая сидела за стойкой, пила через соломинку что-то красное из высокого стакана и отрешённо смотрела перед собой. Она была красивая и элегантная. Миша рассматривал её и даже не понимал, что рассматривает её очень откровенно. А потом она обожгла его взглядом. Он взгляда не выдержал, улыбнулся и отвёл глаза. Но мурашки по спине побежали самые приятные и знакомые. Через пару минут он снова смотрел на неё, ждал и искал её взгляда, и когда дождался, улыбнулся и приподнял свой стакан, предлагая выпить, она улыбнулась и подняла в ответ свой.

Стёпа появлялся ещё пару раз. То он снова звал Мишу пойти с ним, потому что он познакомился с волейболистками с Сахалина. Миша не пошёл. Он не отпускал глазами свой объект внимания и интереса. Потом Стёпа появился с двумя девицами, которые были выше его ростом. Ему было весело, но Миша его в его веселье не поддержал.

Короче говоря, Миша посидел ещё немного, взял свой стакан и направился в обход стойки к той женщине, которую рассматривал и которая смотрела на него. Он без особых церемоний представился, она тоже прокричала своё имя, наклонившись к Мишиному уху, чтобы он услышал. Музыка звучала страшно громко, а её голос был тихий.

– Соня! – прокричала она.

– Соня?! – обрадовался Миша. – Это моё любимое имя. Мою дочь так зовут.

– Как зовут моего сына, я вам не скажу, – также наклонившись близко к Мише, прокричала она, – потому что его зовут не Михаил.

Они посмеялись.

Вскоре они сидели в кафе недалеко от клуба и разговаривали. Оба пили коньяк, кофе, оба курили. У Миши кончились сигареты, и они курили её сигареты. Им было весело. Соня работала в большой транспортной компании, занималась логистикой. Сын, как Миша понял, у неё был, а мужа, как Миша смог догадаться, не было. Его дорожные знаки Соню, как нормального человека, да к тому же связанного с транспортом, заинтересовали. Так что им было о чём поговорить. Семейного положения друг друга они не касались. Так, слегка задели эту тему – и всё. Соня была москвичка, причём не в первом поколении. Они говорили и говорили. Хорошо выпили. Потом шли вместе по улице. Было холодно, но расставаться не хотелось обоим, а заходить куда-то и снова сидеть и пить не было смысла, и тоже обоим не хотелось. Так они дошли до бульвара, прогулялись по бульвару, уже держась за руки. Потом некоторое время целовались, потом обменялись номерами телефонов, снова целовались. Целовались сильно, судорожно и откровенно. Потом Миша усадил Соню в такси, она уехала восвояси, и Миша поймал такси следом и поехал домой спать.

А утром с ним случилась тревога и беспокойство.

Он проснулся в субботу уже ближе к полудню. В постели и в спальне он был один. Детские голоса доносились из кухни. Голос жены звучал оттуда же. Миша ощутил сухость во рту, вполне предсказуемую тяжесть и муть в голове. Но все эти ощущения были несильными. Так, слегка шумело, и слегка было мутно в голове. Бывало хуже, много хуже. Он лежал так, не сообщая жене и детям, что проснулся, вспоминал то, что было ночью, и вспомнил всё до мелочей. Тут-то тревога и посетила его.

Он снова и снова вспоминал все подробности, вспоминал, как смотрел на Соню, сидящую за стойкой, и ещё ему не знакомую. Вспоминал её взгляд, вспоминал, как она согласилась пойти с ним в кафе рядом с клубом, вспоминал их разговоры, вспоминал бульвар и то, как Соня сняла перчатку, прежде чем позволить ему взять её за руку. Он подробно вспомнил поцелуи и где были его руки во время этих поцелуев. Миша вспомнил, как, сидя в такси, он всю дорогу улыбался.

Он вспомнил всё это и встревожился. Он усиленно стал анализировать своё состояние и свои ощущения по поводу того, что вспомнил. Он внимательно изучал сам себя, чуть ли не прислушиваясь к тому, как бьётся сердце. При этом Миша задавал себе один-единственный вопрос: «Неужели я влюбился? Опять?! Неужели влюбился?»

То, что он в себе обнаружил, его встревожило. Тогда он встал и пошёл в ванную комнату.

– А-а-а! Вот и папа проснулся, – не без иронии сказала Аня.

– Привет! – хрипло сказал Миша.

– Привет! – закричала младшая Соня.

Старшая Катя ничего не сказала, а только радостно помахала ему рукой и подмигнула, состроив весёлую гримасу.

– Как самочувствие, как головушка? – всё тем же тоном спросила Аня.

– Милая моя, я не так вчера выпил, чтобы нужно было сегодня беспокоиться о моём здоровье.

– Да? – наклонив голову и вполне дружелюбно спросила Аня.

– Да! – сказал Миша и показал жене язык. – Сейчас приму душ, побреюсь и готов буду соответствовать.

– Папа, а пойдём в кино, ты обещал, – слегка растягивая слова для жалостливости, сказала Катя.

– Дайте мне двадцать минут, и пойдём куда угодно, – всё ещё хрипло сказал Миша. – Папа веселился вчера, сегодня ваша очередь, – на этих словах он подмигнул жене.

Миша долго чистил зубы и смотрел отражению прямо в глаза. Тревога не оставила его, и во время разговора с женой и дочерьми тоже не оставила. Наоборот, усилилась тревога. «Неужели я влюбился? – так и звучало в голове. – Неужели?!»

Он долго принимал душ, долго брился у запотевшего зеркала, долго сушил волосы. Тревога усиливалась. Перед тем как выйти из ванной, он накинул на себя свой любимый старый халат. Он прошёл в халате через комнату, нашёл сигареты и зажигалку и прямо в халате и тапочках вышел на свой маленький балкончик. Морозный воздух приятно и резко ухватил Мишу за влажные, всклокоченные волосы и скользнул по лицу. Миша увидел редкие снежинки, которые медленно падали с серого осеннего неба. Ветра совсем не было. Это были первые снежинки наступающей зимы. «Неужели я влюбился?» – подумал Миша, плотнее запахнув халат, подтянул пояс потуже и закурил. Было холодно. Почти морозно. В прозрачном воздухе дым сигареты был белый-белый.

«Нет! Всё-таки не влюбился. Не влюбился. Это точно!» – вдруг получил он ответ из своих собственных недр. «Слава Богу! – тут же подумал Миша, с удовольствием затянулся и с благодарностью посмотрел в серое небо, на первые снежинки и на по-субботнему не очень шумный город. – Слава Богу!»

Тревога тут же улетучилась. Наоборот, Мише стало хорошо и радостно. «Всё хорошо! Не надо, этого сейчас совсем не надо!» – думал он. А потом ему даже стало смешно. Он беззвучно смеялся над своими страхами и над тем, как он сам себя изучал на предмет наличия в нём самом влюблённости. «Смешно! Ой как смешно! А вот влюбился бы, и тут было бы не до смеха!» – докуривая, думал он.

Тогда он и всем с емейст вом сходи ли в к ино. К ино девчон к а м не понравилось, так что его удалось досмотреть едва до середины. Но это никому не испортило настроения. Миша повёл всех есть мороженое. В общем, суббота прошла хорошо.

Соня позвонила в воскресенье днём. Миша был дома, сидел, читал что-то, какой-то журнал. Аня была рядом. Миша взял телефон, увидел, что звонит Соня, и отвечать не стал.

– Не хочу сегодня отвечать на деловые звонки, – сказал он как бы сам себе.

Соня не долго ждала ответа. Телефон подал буквально три-четыре сигнала и затих. «Деликатно», – подумал Миша.

Он снова встревожился. Но не сильно. «А вдруг влюбилась она? – подумал Миша. – Это было бы совсем некстати».

В понедельник он сам позвонил ей днём. Он извинился за то, что не ответил в воскресенье.

– Не услышал звонка, прости! – соврал он.

А Соня и не обижалась. Извинилась сама. Сказала, что позвонила и только потом подумала, что рядом может быть жена.

Они хорошо поговорили. Договорились созвониться в среду-четверг и, может быть, что-нибудь придумать. Из того разговора Миша понял, что Соня не влюблена. Это его слегка царапнуло, но и успокоило в то же время. Тогда Миша понял, что тревога миновала. И ещё он понял, что впервые так сильно встревожился по такому поводу. «Значит, что-то теперь не так, как раньше, – думал он. – Значит, теперь есть то, что нужно поберечь от разных тревог и переживаний. Значит, теперь важнее другое…»

* * *

Миша сидел в своём кабинете, облокотившись на стол и обхватив голову руками. Новая тревога даже мешала дышать. Он понимал, что до сих пор по-настоящему не осознал, что Юля-то умерла, что её больше нет. То, что она совершила, он осознал, а то, что умерла, – ещё нет. Миша понимал и удивлялся тому, что горе, знакомое ему горе утраты, ещё не настигло его. Он ещё не почувствовал непоправимость и безвозвратность произошедшего, и сам факт Юлиной смерти оставался пока только фактом, новостью, данностью, но до чувств и до горя этот факт ещё не дошёл. Он ещё даже по Юле не поплакал. Только ужас её поступка терзал его и тревожил.

«С этим надо что-то делать!» – думал Миша. Он чувствовал необходимость справиться с тревогой. Он даже хотел, наконец, испытать горе от произошедшего. Но тревога блокировала все остальные чувства. «Что-то надо с этим делать! Надо с этим разобраться», – думал и думал он.

Он встал из-за стола, подошёл к окну и открыл его. Утро было холодное и ветреное. Миша закурил, дым несло внутрь. Он сделал пару затяжек, но остро почувствовал, что курить на самом деле не хочет, и выбросил сигарету в окно. Мише стало ясно, что справиться с тревогой и хоть как-то успокоиться можно только одним способом. Ему необходимо было разобраться и понять, почему Юля это сделала. Почему? Должна быть конкретная и внятная причина. Должно быть какое-то объяснение произошедшему. Эту причину нужно найти и попробовать понять, попробовать принять или не принять её как причину. Но сначала её надо найти. «Надо будет разузнать, что с Юлей происходило в последние месяцы, – думал Миша, – не такой человек Юля, чтобы ни с того ни с сего… Надо будет подробно в этом разобраться».

Миша подумал так, и ему даже стало как-то легче. У него появился почти план. А план – это действие. Миша даже горько и иронично усмехнулся и подумал: «План! Да-а-а… Действовать по плану намного легче, чем бездействовать без плана».

Эта мысль показалась ему забавной, и он даже решил её записать. Миша так делал. Он иногда записывал свои удачные фразы в блокнотик, а самые удачные начинал использовать в разговорах. Высшей, в этом смысле, радостью для него было, когда кто-нибудь реагировал на его высказывания как-нибудь так: «Здорово сказано, это Макиавелли?» или «А это вы кого процитировали?».

Миша захотел записать забавную, как ему показалось, мысль, он вернулся к столу, сел, взял ручку, тут же её бросил: «Ещё не хватало! Великая мысль! Тьфу ты, тоже мне изречение!» – выругал он себя мысленно.

Он стал думать о том, с чего надо начать и как можно побольше разузнать про Юлину жизнь последних нескольких месяцев. А ещё он всё вспоминал и вспоминал их последнюю встречу, как они сидели у Юли на кухне, долго говорили и довольно много выпили. Это был хороший разговор. Юля была такая спокойная. Но теперь Мише казалось, что она была слишком спокойная и грустная. Она тогда сама почти ничего не говорила, только расспрашивала… Мишины размышления прервали громкие шаги за дверью кабинета и стук в дверь. Миша ничего не успел сказать, как дверь открылась и в кабинет зашёл Лёня, его помощник, заместитель и почти друг.

– Доброе утро, Михал Андреич, – сказал Лёня, – я могу с вами переговорить?

– Доброе, Леонид Михалыч. Заходи, садись. А чего ты такой официальный?

– Да нет, ничего. Просто я подумал, у тебя что-то случилось. Ты вчера как с утра пропал куда-то… Я тебе звонил, звонил. Что-то стряслось?

– Стряслось, Лёня. Близкий человек умер трагически. Так что я вчера был занят и ещё несколько дней буду.

– Да ты что?! Кто-то из родственников?

– Нет. Знакомая одна. Очень близкая и старая знакомая. Очень дорогой мне человек.

– Вот беда! А сколько ей было?

– Сорок девять.

– Молодая совсем. Болела?

– Я же говорю, трагедия! Всё так неожиданно, Лёня. Ты меня не спрашивай лучше. Просто на этой неделе на меня сильно рассчитывать не надо.

– Хорошо. Извини!

– Ты что-то хотел сказать? – спросил Миша.

– Да. Хотел. И, к сожалению, это срочно. И, боюсь, без тебя обойтись невозможно.

– Что такое?

– Миша, дорогой! Нужно немедленно ехать в Петрозаводск. И надо ехать тебе. Со мной они отказались говорить. Категорически отказались.

– Что за новости! Зачем ехать? Там же всё решено-перерешено уже давно. Что они там выдумали?

Миша почувствовал, что гневается. Он уже два ра за за лето и начало осени бывал в Петрозаводске. Там прокладывали новую федеральную трассу. Делали дорогу давно. Строительство этой трассы то останавливалось, то оживало. Пока эту дорогу строили, несколько раз успела поменяться городская власть, областная и даже правительство страны пару раз сменилось. Тех, кто когда-то эту дорогу начал строить, уже не вспоминали. Но за такое долгое время поменялись не только власти, но и нормы, стандарты и прочие требования к современной дороге. Короче, недавно за эту трассу взялись всерьёз, и Миша договорился, пробил и добился того, чтобы именно его фирма изготовила и установила все дорожные знаки в полном объёме на этой трассе, а ещё и сделала всю дорожную разметку. Дорожная же разметка была для Миши делом новым, ещё мало знакомым, но он видел много смысла и перспектив в том, чтобы кроме знаков заниматься ещё и дорожной разметкой. Петрозаводская трасса была первым его шагом в этом направлении. Он уже закупил необходимое для этого и очень дорогое оборудование.

– Миша. Они там чего-то стали мутить насчёт разметки, – слегка скривившись, сказал Леня. – Кого-то нашли другого, вроде как дешевле. Я думал, хотят поторговаться и снизить цену. Но вижу – нет. Скорее они кого-то своего толкают. Я им говорю, что всё уже решено. Пытаюсь строжиться, они трубку бросают. Миша, я вчера весь день на эти разговоры убил. Всё без толку. Они со мной не разговаривают…

– Значит, так! Они просто так, сами там ничего сделать не должны и не могут. Всё уже действительно решено. Ну вот с кем ты там разговаривал?

– С этим, как его? Николай… Чёрт, – Леонид замялся, открыл портфель и стал копаться в нём.

– Не трудись, Лёня! Это не важно. Те, с кем мы решали эти вопросы, и те, с кем я договаривался, тебе звонить не станут. А это так, возня. Ты зря нервничаешь. А если бы мне пришлось из-за каждого звонка, каждого мудака куда-то ездить, то что бы из меня сейчас было?

– А мне кажется, что необходимо срочно отреагировать, там очень… – начал быстро говорить Леонид.

– Не собираюсь реагировать! И звонить не буду, – оборвал его Миша. – И тебя прошу не дёргаться.

– Я вчера целый день на это убил! – уже сердито сказал Леонид. – Я не дёргаюсь, я просто высказал своё мнение.

– Я его услышал, – тоже резко сказал Миша. – И уже успел сказать своё мнение по этому поводу. Не надо лишних переживаний и нервов. Если ты понял, что с тобой этот вопрос обсуждать не хотят, значит, нечего туда и лезть. Значит, не твоего уровня вопрос. Понял?

– Я это как раз понял! – ответил Леонид, выпрямив спину. – Поэтому тебе всё это и излагаю. И считаю, что тебе надо подключиться, и срочно.