Глава 2. По ту сторону

Сначала был только шум. Гул, превратившийся в стук. Стук в висках. Стук сердца. Бум. Бум. Бум. Медленный, тяжёлый, как будто сердце билось не в груди, а где-то снаружи, в самой этой белизне.

Затем вернулось ощущение. Не тела — давления. Со всех сторон. Мягкого, упругого, тёплого и влажного. Он лежал на чём-то, что не было ни полом, ни землёй. Он был обёрнут, как в кокон, погребён заживо в чреве чего-то огромного и бессознательного.

Меридиан попытался пошевелиться. Конечности едва подчинялись, будто плыли в густом мёде. Он замахал руками, пытаясь разорвать пелену. Материя поддавалась, пружинила, но не рвалась. Она впускала его руки на пядь, а затем смыкалась вновь, ласково и неотвратимо.

Паника, острая и животная, сжала его горло. Он закричал. И наконец услышал себя — приглушённый, будто из-под толстого слоя ваты, собственный голос, полный чистого, незнакомого ужаса.

Где я? Что происходит? Ариса!

Слепо, отчаянно, он пополз. На ощупь. Всё вокруг было одинаковым: мягкое, тёплое, безликое, бесконечное. Он полз, задыхаясь в этой упругой белизне, пока пальцы не наткнулись на что-то твёрдое и гладкое.

Кость. Длинная, тонкая, явно нечеловеческая, со странными суставными головками. Он отдернул руку, будто обжёгся. Пополз в другую сторону. Ещё кость. И ещё. Целый каркас какого-то существа, полупоглощённый той же белой субстанцией, будто это место медленно переваривало его.

Я в утробе какого-то существа. Или в его желудке.

Мысль была настолько чудовищной, что на мгновение парализовала. Потом инстинкт выживания, глухой и слепой, заставил его двигаться дальше. Он не знал, сколько полз — минуты, часы, дни? — пока белизна не стала редеть. Она расступилась перед ним, как завеса, неохотно, с влажным чмокающим звуком, и он выкатился на твёрдую, холодную и шершавую поверхность.

Камень.

Он лежал, раскинувшись, глотая воздух, который был холодным, влажным и пах пылью, плесенью, озоном после бури и чем-то ещё — сладковатым и гнилостным. Он был в пещере. Стены её уходили вверх, теряясь в клубящемся тумане, который свисал с потолка, как гигантские мохнатые лёгкие, мерно пульсируя. Света не было. Но была свечесть — тусклая, серая, вечная, как предрассветные сумерки в мире, где рассвета не бывает.

Он попытался встать. Ноги подкосились. Он упал, ударившись коленом о камень. Боль была острой, реальной, ясной. Это было… хорошо. Это означало, что у него ещё есть тело. Что он ещё здесь, в каком-то «здесь».

Меридиан перевёл дыхание. Лёгкие саднило, будто он надышался дымом. Он провёл рукой по лицу — пальцы нащупали влажную, липкую корку на щеке. Кровь? Или что-то другое? Он посмотрел на свои ладони и замер.

Трещины.

Тонкие, тёмные, похожие на чернильные паутинки, они проступали на коже чуть ниже запястий, там, где раньше были лишь бледные прожилки вен. Они не кровоточили. Они просто… были. И слабо пульсировали, как будто под кожей текла не кровь, а что-то другое, густое и лиловое.

Он вспомнил шип. Холод. Разрыв.

Лунная нить перерезана.

Страх, притупившийся было, вернулся с новой силой. Он закрыл глаза и попытался обратиться внутрь, туда, где всегда жил тихий, тёплый свет — ответ богини на его молитвы, источник силы, утешения, уверенности. Раньше ему достаточно было просто закрыть глаза, чтобы почувствовать его. Сейчас он вглядывался в темноту под веками, как в пустой колодец, и не видел ничего.

Только гул. Тот самый гул, который он слышал перед изгнанием. Низкий, всепроникающий, ни на секунду не затихающий. Он шёл не извне — изнутри. Заполнял пустоту, оставшуюся после разрыва, как вода заполняет трещину в плотине.

— Не торопись, — раздался голос. Старый, низкий, с хрипотцой, которая звучала так, будто не использовалась веками.

Меридиан резко открыл глаза. Сердце пропустило удар.

У стены пещеры, на обломке скалы, сидел старик. Одетый в лохмотья когда-то богатой одежды — вышитый золотом камзол, теперь истлевший и покрытый плесенью. Его лицо было покрыто морщинами, глубокими, как ущелья, а седые, спутанные волосы падали на плечи. Но его глаза… они были ясными. Спокойными. И невероятно, бездонно усталыми, как у человека, который видел слишком много циклов мира.

— Ты… — голос Меридиана сорвался на хрип. — Кто ты? Где я?

Старик не торопился с ответом. Он смотрел на Меридиана с тем выражением, которое трудно было описать — смесь любопытства, жалости и той особой, циничной насмешки, которая появляется у людей, переживших слишком многое, чтобы удивляться чему-либо.

— Выбрался из Плоти, — сказал он наконец. — Редко кто выходит целым. Поздравляю. Или соболезную. Ещё не решил.

— Из Плоти?

— То, из чего ты выполз. Белая, тёплая, липкая. Пожирает всё, что в неё попадает. Но иногда, очень редко, выплёвывает обратно. — Старик поморщился, будто вспомнил что-то неприятное. — Как кость, которую не смогла переварить.

Меридиан вспомнил кости. Целый каркас существа, полупоглощённый белой субстанцией. Его замутило.

— Где я? — повторил он, с труда поднимаясь на четвереньки. Колено болело, но терпимо. — Что это за место?

Старик покачал головой, и в его глазах мелькнула тень горькой иронии.

— Место не имеет имени. Ты можешь называть его Чистилищем, Преддверием, Туманными Землями. Суть не меняется. — Он помолчал, глядя куда-то в туман над головой Меридиана, будто видел там что-то невидимое для новичка. — Это место для… недобитков. Для тех, чья смерть не была чистой. Для душ, сорвавшихся с крючка в самый последний миг. Или для тех, кого выдернули силой, как тебя.

— Выдернули, — эхом повторил Меридиан. — Меня… вытолкнули. Сюда.

— Значит, у тебя есть враги. Или друзья, которые очень хотели тебе помочь самым ужасным способом. — Старик невесело усмехнулся. — Здесь это не имеет значения. Здесь всё начинается с нуля. Вернее, с минус единицы.

Меридиан попытался встать. На этот раз получилось — ноги дрожали, но держали. Он сделал шаг к старику, но тот поднял руну, останавливая его жестом.

— Не подходи близко. Я не заразный, но привычка. Старая. — Он внимательно оглядел Меридиана с ног до головы, задержавшись на трещинах на руках, на рогах, на остатках жреческих одежд. — Жрец, значит. Лунный Лик. Давно я не видел ваших. Последний… — он задумался, — был лет десять назад. Или двадцать. Время здесь течёт иначе. Он продержался недолго. Без своей богини они быстро гаснут.

— Моя богиня… — Меридиан запнулся. — Я не чувствую её. Здесь.

— И не почувствуешь. — Старик говорил без злорадства, просто констатируя факт. — В этом месте боги не ходят. Или ходят, но они — часть Тумана. А значит, с ними лучше не встречаться. — Он помолчал. — Меня зовут Барден. Когда-то очень, очень давно я был правителем. Где-то. Теперь я просто… наблюдатель. И, судя по всему, твой проводник в этот первый, самый страшный день.

— Проводник? — Меридиан огляделся. Пещера уходила в обе стороны, теряясь в клубящемся тумане. Прямо — только камень и серая мгла. — Куда ты собрался меня вести?

— В единственное безопасное место в радиусе дня пути. Деревня без названия. Лагерь таких же, как ты. Выброшенных. Потерянных. Сломанных. — Барден медленно поднялся. Движения его были плавными, но в них чувствовалась старческая осторожность. — Там есть стены, еда и люди, которые не сожрут тебя за миг слабости. По крайней мере, снаружи.

— Люди? — Меридиан почувствовал, как в груди шевельнулась надежда. — Другие? Из нашего мира?

— Из разных миров. Или из одного, но разных эпох. — Барден пожал плечами. — Время здесь нелинейно. Кто-то попал сюда вчера, кто-то — сто лет назад по своему счёту. Мы не спрашиваем. Просто пытаемся не сдохнуть.

Он двинулся вперёд, в правый проход пещеры, даже не оглядываясь — уверенно, как человек, прошедший этот путь сотни раз. Меридиан колебался лишь мгновение. Потом, прихрамывая, пошёл следом.

Туман здесь был другим. Не белой, непроницаемой стеной «Плоти», а живой, дышащей субстанцией. Он клубился в проходах, цеплялся за выступы скал холодными, влажными прядями, скрывая то, что было дальше двух шагов. Иногда под ногами хлюпала вода — тёплая, маслянистая, отдававшая серой и чем-то металлическим. Иногда они пересекали поля странных грибов, пульсирующих мягким, призрачным светом: лиловым, ядовито-зелёным, тускло-голубым. Этот свет не рассеивал мрак, а лишь подчёркивал его бездонность, отбрасывая уродливые, пляшущие тени.

— Не трогай их, — предупредил Барден, не оборачиваясь, когда Меридиан потянулся к огромному, похожему на раскрытый зев, синему грибу. — Свет привлекает не только нас. И вкус у них… обманчив. Не смертелен, но мысли сделает вязкими, как эта жижа под ногами.

— Кого — «не только нас»? — спросил Меридиан, отводя руку.

— Туманников. Обитателей этого места. Тех, кто был здесь всегда или стал им слишком давно, чтобы помнить иное.

Меридиан огляделся, впервые замечая их. Неясные силуэты, мелькающие в глубине тумана. Не один, как в первой пещере, а множество. Они не приближались. Они наблюдали. Чувство было таким же отчётливым, как взгляд хищника из зарослей.

— Почему они не нападают? — прошептал Меридиан, чувствуя, как каждая мышца спины напряглась до боли.

— Потому что нас двое. Потому что эти — слабы. И потому что я здесь, — ответил Барден с той же усталой прямотой. — Они чувствуют… возраст. Новичка, полного страха и свежей боли, они разорвут. Старую душу, в которой почти не осталось ничего, что можно было бы съесть, кроме скуки… побаиваются. Пока.

«Съесть». Меридиан сглотнул. Его рука инстинктивно потянулась к шее, к месту укола. Что они едят?

— Не думай об этом, — сказал Барден, словно прочитав его мысли. — Думай о том, чтобы идти. Первое правило выживания здесь: движение — жизнь. Остановка — это либо сдача, либо приглашение.

Они шли молча. Меридиан старался не смотреть по сторонам, но взгляд сам цеплялся за детали. Вот на стене — странные наросты, похожие на окаменевшие лёгкие, ритмично вздымающиеся. Вот в углублении — груда костей, обглоданных до блеска, но не животных — разумных существ. Череп с тремя глазницами. Позвонки размером с кулак. Всё это было покрыто тонким слоем серой пыли, которая при малейшем движении поднималась в воздух и оседала на губах металлическим привкусом.

Через некоторое время характер пещеры начал меняться. Стены стали покрыты странными, похожими на лишайник наростами, испускавшими тусклое, желтоватое свечение. Барден остановился, с силой отломил кусок. Внутри ткань оказалась сочной и мясистой.

— Солнечный мох, — пояснил он, протягивая кусок Меридиану. — Не вкусно, но питательно. Растёт только там, где камень пропитан особой влагой. Его собирают.

Меридиан взял мох. На ощупь он напоминал сырое мясо, но пах землёй и чем-то сладковатым. Он откусил маленький кусочек. Вкус был пресным, с горьковатым послевкусием, но желудок, пустой и сжавшийся от страха, принял пищу с благодарностью.

— Мы близко? — спросил он, жуя.

— Ещё час. Если не наткнёмся на патруль туманников. Или на что-нибудь похуже.

— Что может быть хуже?

Барден не ответил. Он просто посмотрел на Меридиана, и в его глазах отразилось столько всего, что вопрос показался неуместным.

Дальше шли быстрее. Барден ускорил шаг, и Меридиан едва поспевал за ним, несмотря на больное колено. Воздух стал гуще, тяжелее. Гул — громче. Теперь в нём угадывались отдельные звуки: далёкий скрежет, похожий на металл по камню, низкое, вибрирующее рычание, которое, казалось, шло из-под земли, и странный, ритмичный стук — будто где-то работал огромный, сломанный механизм.

— Стой, — вдруг сказал Барден, поднимая руку.

Меридиан замер. Сердце колотилось где-то у горла.

Впереди, в тумане, замаячили огни. Не призрачное свечение грибов — настоящие, живые языки пламени в железных жаровнях, чадящие чёрным, едким дымом. И была стена. Грубая, уродливая, собранная из всего, что только можно было найти: обломков скал, ржавых металлических пластин, костей невообразимых размеров, скреплённых чем-то, похожим на застывшую смолу. В стене была дверь — тяжёлое, скрипучее сооружение из переплетённых, почерневших от времени рёбер и прутьев.

И у этой двери стояла стража.

Это была женщина-дворф. Но не такая, каких знал Меридиан — коренастых, крепких, с огнём жизни в глазах. Эта была худа, как щепка, её некогда могучая фигура высохла и согнулась. Её борода, когда-то гордость рода, была спутана в жгуты, местами вырвана клочьями. Она опиралась на копьё, наконечник которого был сделан из длинного, заточенного осколка чёрного, непрозрачного кристалла. Но когда она повернула голову, и свет огня упал на её лицо, Меридиан увидел не безумие. Он увидел яростную, выжженную дотла решимость. Глаза, впавшие в орбиты, горели холодным, параноидальным светом.

— Стой, — её голос был хриплым, как скрип несмазанных шестерён. — Кто идёт?

— Барден, — отозвался старик. — И новый. Ещё не совсем безумец.

Дворфийка медленно обвела Меридиана взглядом с ног до головы, задержавшись на его рогах, на потрёпанных, но всё ещё узнаваемых одеждах жреца, на бледной, покрытой холодным потом коже.

— Ещё один колдун, — выдохнула она, и в её голосе прозвучало отвращение. — Прекрасно. Как раз не хватало того, кто будет бубнить заклинания и привлекать всякую… — она не закончила, плюнув густой, тёмной слюной в пыль у своих ног. — Ладно. Проходи. Но если твои молитвы вызовут хоть одну тварь к нашим стенам, я сама выкину тебя обратно в Туман. Меня зовут Фриньольда. Запомни это. И запомни моё слово.

Она грубо толкнула тяжёлую дверь плечом. Скрип разорвал тишину. Меридиан шагнул внутрь.

И охнул.

Деревня без названия не была поселением. Это была раковая опухоль цивилизации, вцепившаяся когтями в скалу. Лачуги, нагромождённые друг на друга, были слеплены из всего: обломков кораблей с незнакомыми очертаниями, натянутых на каркасы кож, высушенных и сшитых гигантских внутренностей, пластин хитинового панциря, выдолбленных черепов существ, которых он не мог опознать. Узкие, грязные проходы-улицы вились между этими уродливыми строениями, наполняя воздух гремучей смесью запахов: дыма, варёного мяса неизвестного происхождения, гниющих отходов, пота, страха и глухого, всепроникающего отчаяния.

Но было и другое. На склонах внутренней пещеры, у самой стены, он увидел террасы. Узкие полоски чего-то, напоминающего почву, освещённые тусклыми, синеватыми кристаллами, вкопанными в землю. Там росли чахлые, бледные побеги, похожие на папоротники, и ползали жирные, слепые черви размером с руку.

— Фермы, — сказал Барден, следуя за его взглядом. — Черви — главный источник белка. Растут на грибном компосте и мхе. Не спрашивай, из чего делают компост.

И повсюду были они. Выжившие. Люди, эльфы, дворфы, тифлинги… и те, кого уже нельзя было отнести ни к одной расе. Существа с лишними конечностями, с кожей, покрытой чешуёй или наростами, с пустыми глазницами или, наоборот, с слишком большим количеством глаз. Они сидели у огней, что-то чинили, что-то жевали, молча смотрели в стену или в пространство перед собой. Их объединяло одно: взгляд. Взгляд загнанного, избитого зверя, который уже пережил худшее и теперь просто существует, механически цепляясь за каждый следующий вдох.

— Не жди от них гостеприимства, — сказал Барден, ведя его к центру лагеря. — Каждый здесь — сам за себя. Но есть негласные правила. Делиться водой. Не воровать еду у других. И самое главное — никогда не открывать ворота ночью, что бы ты ни слышал снаружи. Ночь здесь принадлежит другим.

Меридиан остановился посреди площади. У него кружилась голова — от усталости, от голода, от шока. Он смотрел на этот ад, на этих людей (существ?), на стены из костей, на серый, давящий свет — и не мог поверить, что это реальность.

— Добро пожаловать в конец всего, жрец, — тихо сказал Барден. — Постарайся не сойти с ума слишком быстро. Это здесь надоедает.

Меридиан медленно опустился на камень. Он не плакал. Слёз не было. Внутри была только пустота — такая же серая и бездонная, как туман за стенами.

И тихий, едва слышный шёпот где-то на грани сознания: Ты вернёшься. Ты должен.

Но сейчас, в этот момент, даже эта мысль казалась насмешкой.