– Я. Кто вы и что вам нужно в такой час?

– Меня зовут Гаррик. Я… из дальних земель. Мне нужно передать вам послание. Конфиденциальное. – Он сделал шаг вперёд, и дверь сама собой тихо закрылась за его спиной, без скрипа, без щелчка.

Тревога, острая и холодная, кольнула Меридиана под ложечкой. Он не почувствовал от этого Гаррика ни малейшего отзвука магии Колдунов, ни благоговения простого прихожанина. Была лишь пустота. И запах. Слабый, едва уловимый запах… озона и влажной земли, перегноя и чего-то металлического. Тот самый запах, что витал в воздухе после исчезновения каравана у Дымящихся руин, согласно докладам.

– От кого послание? – спросил Меридиан, медленно поднимаясь со стула. Его рука незаметно легла на край стола, где в ящике лежал ритуальный кинжал.

– От тех, кто разделяет вашу… озабоченность, – сказал Гаррик. Его голос стал монотонным, будто заученным. – Караван был не случаен. Это был сигнал. Проверка границ. Те, кто стоит за этим, уже здесь. В городе. Они ищут слабые места. Ищут тех, чьи амбиции могут… совпасть с их нуждами.

– О чём вы говорите? – Меридиан сделал шаг в сторону, чтобы между ним и незнакомцем оказался стол.

– О твоём проекте, жрец, – внезапно Гаррик перешёл на «ты», и его голос потерял последние признаки индивидуальности. Он стал плоским, механическим. – «Янтарные Часовые». Изящная концепция. Но ты смотришь не туда. Ты хочешь ставить маяки снаружи, чтобы видеть угрозу извне. А что, если угроза уже внутри? Что, если дверь уже приоткрыта, и кто-то просто ждёт удобного момента, чтобы распахнуть её настежь?

Меридиан почувствовал, как кровь стынет в жилах. Это не было пустой болтовней. Это звучало как… как цитата из его собственных черновиков, из его самых сокровенных, никому не показываемых опасений. Мысли, которые он боялся озвучить даже в молитве.

– Кто вы такой? Настоящее имя, – потребовал он, и в его голосе зазвучала сталь, которую он слышал сегодня у Арисы.

Гаррик медленно поднял руки и сбросил капюшон. Меридиан сдержал вздох отвращения. Лицо дроу было бледным, как у покойника, кожа – восковой и слишком гладкой. А глаза… глаза были полностью чёрными, без белка и зрачка. Они отражали пламя свечи двойными точками холодного, мёртвого света.

– Имя не имеет значения. Я – посланец. И предложение. – Губы шевельнулись, но не синхронно со словами, с едва заметным запаздыванием. – Ты ищешь силу, чтобы защитить свой мир? Мы дадим тебе силу. Не жалкие кристаллики и маяки. Прямой доступ к источнику. К самой ткани между мирами. В обмен на… сотрудничество. На твоё уникальное понимание планарной механики и твой доступ к местам силы Лунного Лика.

Это было слишком. Слишком точно, слишком соблазнительно и слишком отвратительно. Меридиан наконец понял. Перед ним был не человек. Это была кукла. Марионетка, чьим разумом завладела какая-то внешняя сила. Возможно, те самые «они», что стёрли караван.

– Вы предлагаете мне предать свою веру и свой народ, – сказал он тихо, и его пальцы нащупали рукоять кинжала в ящике.

– Мы предлагаем эволюцию, – парировала кукла-Гаррик. – Верность – понятие гибкое. Ты верен идее порядка? Или пыльной догме древней богини? Она не поможет тебе, когда врата распахнутся. А мы – поможем. Мы уже здесь.

Незнакомец сделал шаг вперёд. Меридиан рванул ящик стола, выхватывая серебряный кинжал. Лезвие блеснуло в свете свечи.

– Не подходи! Силой Луны, я повелеваю тебя открыть свою истинную суть!

Он вложил в слова всю мощь своей веры, призывая очищающий свет, который должен был разорвать любое очарование, изгнать любого паразита. От его кинжала должно было хлынуть серебряное пламя.

Но ничего не произошло.

Нет, произошло нечто худшее. Серебро кинжала почернело в его руке, будто покрылось мгновенной, ядовитой ржавчиной. По лезвию поползли тонкие, лиловые трещинки, испуская слабое шипение. А из куклы-Гаррика раздался сухой, щелкающий звук, похожий на смех.

– Видишь? Даже ЕЁ инструменты не властны над тем, что пришло. Ты уже в нашей паутине, жрец. Просто ещё не чувствуешь нитей.

И в этот момент Меридиан почувствовал. Не магией, а чистым инстинктом, доставшимся от далёких предков, охотящихся в темноте. Опасность была не спереди. Она была сзади. Он рванулся в сторону, но было поздно.

Из самой тени за его креслом, из пятна черноты, которое он считал просто игрой света, выплыла вторая фигура. Такая же безликая, движущаяся с немыслимой, прерывистой скоростью – она будто кадр за кадром возникала всё ближе, не плавно, а рывками. В её руке был не клинок из металла, а нечто вроде сгустка сгустившейся тьмы, вытянутого в острый, пульсирующий шип.

Меридиан успел лишь повернуть голову. Он увидел пустые глазницы, увидел шип, направленный ему не в сердце, а в основание шеи, чуть ниже левого уха – туда, где по древнейшим, тайным учениям проходила одна из главных магических артерий, лунная нить, связывающая душу с телом и с источником силы.

Ариса, – успела мелькнуть мысль, и с ней всплыл образ той дурацкой записки в книге.

Шип вошёл в плоть.

Боли не было. Был абсолютный, всепоглощающий холод. Холод, который не морозил кожу, а проникал внутрь, в самую суть его существа, в те самые каналы, по которым текли молитвы и сила. Он почувствовал, как что-то рвётся. Не физическая плоть. Что-то тонкое, невидимое, но жизненно важное. Его связь с Луной – тот самый тихий, тёплый свет в глубине души – перерезали одним точным ударом. Это было похоже на то, как если бы внезапно оглохнуть, но не на звуки мира, а на свою собственную душу.

Он не закричал. Воздух вырвался из его лёгких беззвучным стоном. Он рухнул на колени, глядя на свои руки. Пальцы дёргались, пытаясь сложиться в священный знак полумесяца, но они не слушались, будто чужие. В ушах стоял нарастающий белый шум, заглушающий все звуки мира, и сквозь него пробивался лишь сухой щелчок «куклы».

Перед его помутневшим взором фигура Гаррика наклонилась. Чёрные глаза-пустоты смотрели на него без интереса, как учёный смотрит на удавшийся эксперимент.

– Не смерть. Изгнание. Ты слишком ценен, чтобы убивать. Но слишком опасен, чтобы оставлять здесь. Посмотрим, как твоя теория работает на практике… по ту сторону.

Кукла подняла руку. В её ладони замерцал тот же лиловый свет, что был на шипе. Пространство вокруг Меридиана заколебалось. Каменные стены его кельи поплыли, как в сильной жаре, цвета стекали вниз, как акварель. Воздух загудел низкой, невыносимой частотой, от которой задрожали кости. Он увидел, как свеча на столе погасла, но не от ветра – её пламя было всосано в формирующуюся перед ним пустоту, черную дыру в самой реальности.

Из разрыва хлынул туман. Не обычный, серый и влажный. Этот был белым, плотным, безмолвным и абсолютно холодным. Он обрушился на Меридиана волной, обжигая холодом каждую клеточку тела. Он пытался сопротивляться, цепляться сознанием за знакомые образы: смех Арисы, свет алтаря, запах старого пергамента и её духов… Но туман пожирал их одно за другим, стирая, как мел с доски. Холод заполнял пустоту, оставшуюся после разрыва связи. Он становился единственной реальностью.

Последним, что он увидел в своём мире, была дверь его кельи, с силой распахнутая. На пороге, её силуэт вырезанный светом из коридора, стояла Ариса. Её лицо исказил ужас, рот был открыт в беззвучном крике. Она рванулась вперёд, протянув к нему руки – и в её пальцах он мельком увидел что-то блестящее. Маленький серебряный колокольчик, подарок на последнее её рождение. Бессмысленная, трогательная деталь в апокалипсисе.

Их пальцы почти соприкоснулись.

Почти.

Белый туман сомкнулся, как занавес. Зрение пропало. Звук пропал. Ощущение тела пропало. Осталась только всепоглощающая белизна и нарастающий, всезаполняющий гул в немеющей голове. И чувство бесконечного, абсолютного одиночества.

Изгнание свершилось.

Меридиан перестал существовать для своего мира.

А где-то далеко, в зале Совета, магистр Вейра, почувствовав внезапный, резкий всплеск чуждой магии и его мгновенное затухание, позволила себе тонкую, удовлетворённую улыбку. Одной проблемой меньше. Пусть и не так, как планировалось изначально. Теперь можно было сосредоточиться на реальных врагах. Или на тех, кого можно было так назвать.

Но она, как и все, ошиблась. Меридиан не умер. Его не стало здесь.

Его стало там.

В белизне.

Сначала был только шум. Гул, превратившийся в стук. Стук в висках. Стук сердца. Бум. Бум. Бум. Медленный, тяжёлый, как будто сердце билось не в груди, а где-то снаружи, в самой этой белизне.

Затем вернулось ощущение. Не тела – давления. Со всех сторон. Мягкого, упругого, тёплого и влажного. Он лежал на чём-то, что не было ни полом, ни землёй. Он был обёрнут, как в кокон, погребён заживо в чреве чего-то огромного и бессознательного.

Он попытался пошевелиться. Его конечности с трудом подчинялись, будто плыли в густом мёде. Он замахал руками, пытаясь разорвать пелену. Материя поддавалась, пружинила, но не рвалась. Она впускала его руки на пядь, а затем смыкалась вновь, ласково и неотвратимо.

Паника, острая и животная, сжала его горло. Он закричал. И наконец услышал себя – приглушённый, будто из-под толстого слоя ваты, собственный голос, полный чистого, незнакомого ужаса.

Где я? АРИСА!

Слепо, отчаянно, он пополз. На ощупь. Всё вокруг было одинаковым: мягкое, тёплое, безликое, бесконечное. Он полз, задыхаясь в этой упругой белизне, пока пальцы не наткнулись на что-то твёрдое и гладкое.

Кость. Длинная, тонкая, явно нечеловеческая, со странными суставными головками. Он отдернул руку, будто обжёгся. Пополз в другую сторону. Ещё кость. И ещё. Целый каркас какого-то существа, полупоглощённый той же белой субстанцией, будто это место медленно переваривало его.

Я в утробе какого-то существа. Или в его желудке.

Мысль была настолько чудовищной, что на мгновение парализовала. Потом инстинкт выживания, глухой и слепой, заставил его двигаться дальше. Он не знал, сколько полз – минуты, часы, дни? – пока белизна не стала редеть. Она расступилась перед ним, как завеса, неохотно, с влажным чмокающим звуком, и он выкатился на твёрдую, холодную и шершавую поверхность.

Камень.

Он лежал, раскинувшись, глохая воздух, который был холодным, влажным и пах пылью, плесенью, озоном после бури и чем-то ещё – сладковатым и гнилостным. Он был в пещере. Стены её уходили вверх, теряясь в клубящемся тумане, который свисал с потолка, как гигантские мохнатые лёгкие, мерно пульсируя. Света не было. Но была свежесть – тусклая, серая, вечная, как предрассветные сумерки в мире, где рассвета не бывает.

Он попытался встать. Ноги подкосились. Он упал, ударившись коленом о камень. Боль была острой, реальной, ясной. Это было… хорошо. Это означало, что у него ещё есть тело. Что он ещё здесь, в каком-то «здесь».

И тут он услышал шаги.

Медленные, тяжёлые, скребущие по камню, будто что-то волокли. Он поднял голову, вытирая кровь с разбитого колена.

У стены пещеры, на обломке скалы, стоял старик. Одетый в лохмотья когда-то богатой одежды – вышитый золотом камзол, теперь истлевший и покрытый плесенью. Его лицо было покрыто морщинами, глубокими, как ущелья, а седые, спутанные волосы падали на плечи. Но его глаза… они были ясными. Спокойными. И невероятно, бездонно усталыми, как у человека, который видел слишком много циклов мира.

Старик смотрел на него, не двигаясь. Потом его губы, потрескавшиеся и бледные, разомкнулись.

– Выбрался из Плоти, – сказал он. Голос был низким, бархатным, и звучал так, будто не использовался веками, скрипел на первых словах. – Редко кто выходит целым. Поздравляю. Или соболезную. Ещё не решил.

Меридиан попытался что-то сказать, спросить, закричать, но из его горла вырвался лишь хрип, клокочущий звук.

– Не торопись, – сказал старик, и в его усталом взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость, но усталую, выдохшуюся. – Голос вернётся. Как и чувства. Все, кроме, пожалуй, чувства направления. Его здесь ни у кого нет.

– Где… – наконец выдавил из себя Меридиан, и слово сорвалось, хлопнув по сырому воздуху. – Что это за место?

Старик покачал головой, и в его глазах мелькнула тень чего-то – то ли той самой горькой иронии, то ли воспоминания о той же боли, что сейчас грызла Меридиана.

– Место не имеет имени. Ты можешь называть его Чистилищем, Преддверием, Туманными Землями. Суть не меняется. – Он помолчал, глядя куда-то в туман над головой Меридиана, будто видел там что-то невидимое для новичка. – Это место для… недобитков. Для тех, чья смерть не была чистой. Для душ, сорвавшихся с крючка в самый последний миг. Или для тех, кого выдернули силой, как тебя.

Он снова посмотрел на Меридиана, и теперь в его взгляде была уже чистая, неразбавленная горечь знающего.

– А меня зовут Барден. Когда-то очень, очень давно я был правителем. Где-то. Теперь я просто… наблюдатель. И, судя по всему, – он вздохнул, – твой проводник в этот первый, самый страшный день. Добро пожаловать в конец всего, жрец. Постарайся не сойти с ума слишком быстро. Это здесь надоедает.