Глава 2

Лаборатория нейробиологии находилась в секторе D, на третьем уровне. Небольшое помещение, заставленное оборудованием: три терминала, электроэнцефалограф, камера для сенсорной депривации, стеллажи с медикаментами и расходниками. В углу стоял старый диван, на котором Кира иногда спала, когда не хотелось возвращаться в каюту. Здесь пахло озоном от работающих приборов и чем-то ещё — сухим, почти неуловимым, как старая бумага.

Она включила свет, села за терминал и открыла вчерашние данные. Калибровка резонатора прошла успешно. Все параметры в норме. Никаких отклонений, кроме того самого всплеска в тета-диапазоне, который она заметила и который никто, кроме неё, не видел. Она снова открыла этот файл. Снова посмотрела на волну.

Нет. Это не помеха. Помехи выглядят иначе — они хаотичны, у них нет фиксированной структуры. А в этом сигнале была структура. Ритм. Почти как нейронный разряд, но медленнее. И частота совпадала с частотой магнитного поля «Гекаты» в фазе микроколебаний. Как будто поле и мозг кого-то на станции вошли в резонанс. На долю секунды. Случайно. Или не случайно.

Кира откинулась на спинку кресла. Что она знала о влиянии сверхсильных магнитных полей на нервную систему? В учебниках писали: прямое воздействие возможно только при экстремальных напряжённостях, сравнимых с полем самого магнитара. На таких расстояниях, как орбита «Прометея», поле было достаточно слабым, чтобы не влиять на биохимию мозга. Так считалось. Так гласила теория.

Но никто и никогда не проверял, что происходит с мозгом, который месяцами живёт в переменном магнитном поле умирающей звезды. Никто не проводил долгосрочных исследований. «Прометей» сам был экспериментом — просто никто не называл это так вслух.

Кира закрыла файл и открыла другой — личный журнал, который она вела с первого дня на станции. Запись за прошлый месяц. Она прокрутила несколько страниц.

«...три обращения в медотсек с жалобами на яркие сны. Диагноз: переутомление. Назначено: снотворное».

«...ещё два обращения. Пациенты описывают ощущение дежавю, длящееся часами. Одна женщина утверждает, что помнит события, которые ещё не произошли. Медики списывают на стресс».

«...сегодня я сама видела сон. Мне снился Дмитрий. Я не видела его во сне уже три года. Он говорил что-то, но я не могла разобрать слов. Проснулась с головной болью».

Кира медленно прокрутила обратно. Она не придавала значения этим записям, когда делала их. Каждый случай по отдельности выглядел незначительным. Но вместе они складывались в картину. Тревожную картину, которую никто не замечал — или не хотел замечать.

Она потянулась к интеркому, чтобы вызвать медотсек, и в этот момент свет моргнул.

Одна короткая судорога. Лампы на потолке погасли и тут же зажглись снова, но с другой яркостью — тусклее, желтее. Терминал перезагрузился, по экрану побежали строки кода. Кира замерла, положив руку на интерком. Тишина. Долгая, ватная тишина, в которой не было ни гула вентиляции, ни скрипа переборок, ни гула гироскопов. Даже пол перестал вибрировать. Как будто станция затаила дыхание.

Кира досчитала до десяти. На счёте «десять» вентиляция включилась снова — резко, с хлопком. Пол вздрогнул и снова завибрировал. Свет остался тусклым. Терминал продолжал перезагружаться.

В коридоре кто-то крикнул. Крик был коротким, почти визгом, и тут же оборвался.

Кира встала из-за стола и подошла к двери. Дверь открылась с задержкой — автоматика тупила. Она вышла в коридор.

Здесь уже были люди. Двое техников из соседнего отсека. Они стояли у стены. Один из них, молодой парень с нашивкой стажёра, держался за голову. Второй что-то говорил ему, но слов не было разобрать.

— Что случилось? — спросила Кира.

— Не знаю. — Старший техник обернулся. Его звали Олег, он работал на станции с самого запуска. — Свет моргнул, и всё отключилось. На пару секунд. Сейчас вроде работает, но...

— Что «но»?

— Связи нет. Вообще. Я пробовал вызвать рубку — тишина. Пробовал аварийный канал — то же самое. Даже оптика не отвечает.

— Этого не может быть. Оптика не зависит от электропитания.

— Я знаю. — Олег перевёл на неё глаза, и в них Кира увидела страх. Не панику, а медленный, холодный страх опытного инженера, который понимает: если аварийный канал не отвечает, значит, случилось что-то, чего не должно было случиться. — Поэтому и говорю: связи нет.

Стажёр внезапно оторвал руки от головы.

— Я видел сестру, — сказал он.

— Что? — не понял Олег.

— Сестру. Она умерла три года назад. Я видел её. Она стояла вон там. — Он показал в конец коридора. — Я видел её лицо. Она улыбалась. Она говорила что-то, только я не слышал. А потом свет моргнул, и она исчезла.

Олег и Кира переглянулись.

— Это просто галлюцинация, — сказал Олег. — Перепад напряжения.

— Это была не галлюцинация, — сказал стажёр. — Я помню её лицо. Я помню каждую чёрточку. Я не мог это придумать.

Кира молчала. Мозг не придумывает лица с такой детализацией. Он извлекает их из памяти. Из той самой записи, которая лежит под памятью.

Что-то происходило. Что-то, что началось не сегодня. Может быть, месяцы назад. Может быть, с того самого дня, когда они включили первый резонатор.

Она уже собиралась сказать что-то — слова поддержки, разумное объяснение, — когда пол под ногами резко ушёл в сторону.

Это был толчок — мощный, резкий, как будто гигантская рука схватила станцию и встряхнула. Киру бросило на стену. Она ударилась плечом, прикусила губу до крови. Олег упал, стажёр вскрикнул. Где-то далеко, в глубине станции, заскрежетал металл — низкий, протяжный, как стон раненого зверя.

А потом наступила тишина. Уже другая — не ватная, а звенящая, полная эха от только что случившегося удара.

Кира поднялась, держась за стену. Из разбитой губы текла кровь. Она слизнула её — солёная, тёплая. Руки дрожали. В висках стучало, но она заставила себя сосредоточиться. Боль отрезвляла.

— Это не перепад напряжения, — сказала она. — Это пробой.

— Пробой чего? — спросил Олег. Он сидел на полу, ощупывая лодыжку.

— Пробой корпуса. Где-то вскрылась обшивка.

— От чего? У нас нет астероидной опасности.

Кира молчала. Где-то глубоко внутри, в той части сознания, которая ещё не была готова принять правду, она уже понимала: пробой случился не снаружи. Он случился изнутри. Резонанс тета-волн усилил квантовые флуктуации вблизи обшивки, локально повысив вероятность рождения пар частиц. Станция старая, микротрещины в композитном материале уже были, а поле «Гекаты» выступило катализатором, превратив пустоту в плазму, которая разорвала корпус.

Но говорить этого вслух она пока не могла. Слишком звучало как бред.

— Нужно выяснить, что произошло, — сказала она.

Глава 3

Олег поднялся с пола. Лодыжка держала, хоть он и морщился при каждом шаге. Стажёр всё ещё стоял у стены, глядя в пустой коридор, где минуту назад видел умершую сестру. Кира тронула его за плечо.

— Как тебя зовут?

— Алекс.

— Алекс, посмотри на меня.

Он поднял глаза. В них стояли слёзы — не истерики, а какого-то детского, растерянного горя. Но взгляд был осмысленным.

— То, что ты видел, — это не призрак и не безумие. Это твоя собственная память. Поле станции каким-то образом активировало запись в твоём мозгу и воспроизвело её. То, что ты видел, — это реальное воспоминание. Просто его не должно было быть здесь и сейчас.

Алекс несколько секунд переваривал её слова. Потом медленно кивнул.

— Значит, я не сошёл с ума?

— Нет. Твой мозг работает. Просто кто-то включил не тот канал. — Кира позволила себе лёгкую улыбку. — А теперь мне нужно, чтобы ты помог. Ты техник-стажёр, верно?

— Да. Третий месяц.

— Отлично. Олег хромает. Мне нужен кто-то, кто поможет ему дойти до медотсека и проверить щитовую на этом секторе. Справишься?

Алекс расправил плечи. Задача — простая, конкретная, выполнимая — подействовала на него лучше любых успокоительных.

— Справлюсь.

— Хорошо. Идите. Если найдёте связь — сообщите мне.

Олег кивнул. Они с Алексом двинулись по коридору. Кира проводила их взглядом и пошла в противоположную сторону.

Лаборатория встретила её тишиной и мерцающим светом. Терминал перезагрузился и показывал сводку систем. Датчики в секторах G7 и G9 не отвечали. Просто не существовали в сети, как будто их вырезали из реальности. То же самое с аварийными каналами связи. Оптическая линия, дублированная четырежды, не подавала признаков жизни.

Это было невозможно. Оптический кабель был проложен в усиленной оплётке через центральную шахту. Чтобы его разорвать, нужно было разрушить саму шахту.

Кира остановилась. Пробой означал, что где-то в обшивке станции появилась дыра. Но падение давления не зафиксировано — по крайней мере, в этом секторе. Автоматические переборки сработали? Возможно. Но если переборки закрылись, значит, часть станции уже разгерметизирована.

А это означало, что там, в секторах G7 и G9, вакуум. И люди. Или то, что от них осталось.

Кира отогнала эту мысль. Сейчас не время для скорби.

Она включила интерком. Тишина. Попыталась вызвать рубку. Тишина. Набрала код аварийного оповещения. Тишина. Сирена не сработала. Система оповещения была мертва. И это пугало сильнее, чем толчок, сильнее, чем кровь на губе. Потому что это означало, что кто бы или что бы ни разрушило связь, оно разрушило её на фундаментальном уровне.

Кира закрыла глаза. Дыхание стало глубже. Сердце стучало ровно. Она переключилась из режима наблюдения в режим действия.

Что она знает наверняка? Первое: произошёл пробой в секторах G7 и G9. Второе: связь отсутствует, причём не только электронная, но и оптическая. Третье: как минимум несколько человек на станции испытали яркие эпизоды воспроизведения памяти.

Что из этого следует? Либо все три события независимы и совпали случайно — что маловероятно. Либо у них общая причина. И этой причиной может быть только одно: поле «Гекаты».

Она открыла глаза и сделала запрос: история изменений напряжённости поля за последний час. Терминал выдал график. Линия шла ровно — и вдруг вертикально вверх. Скачок. Шестьдесят восемь процентов — и меньше чем за полсекунды в пять раз выше. Данные обрывались на пике.

— Предел Швингера, — прошептала Кира.

Она знала это понятие чисто теоретически. Квантовый предел, при котором электромагнитное поле становится настолько сильным, что вакуум перестаёт быть пустым. Он начинает рождать пары частиц. В теории это можно было наблюдать только в непосредственной близости к магнитару. Но «Прометей» находился в тысячах километров от «Гекаты».

Было. До сегодняшней ночи.

Кира поправила свитер, проверила карманы — фонарик, инъектор с аварийным стимулятором, два запасных аккумулятора — и вышла в коридор. Ей нужно было найти других людей. Инженеров. Энергетиков. Кого-то, кто понимал физику поля. И кого-то, кто понимал, что поле делает с мозгом. Кроме неё самой.

Глава 4

Коридоры «Прометея» в нормальное время были оживлёнными. Сейчас они были пусты.

Кира шла по третьему уровню сектора D в сторону центрального транспортного узла. Шаги отдавались эхом — экзоскелета на ней ещё не было, только собственные ноги в магнитных ботинках.

На развилке она встретила первого живого человека за пределами лабораторного блока. Женщина в белом комбинезоне медика сидела на полу, привалившись спиной к стене, и держалась за плечо. Лицо было бледным, но взгляд — цепким.

— Вы ранены? — Кира присела перед ней.

— Вывих, наверное. — Медик поморщилась. — Меня швырнуло о переборку.

— Я из нейробиологии. Доктор Новикова.

— Сара. Медотсек, сектор Е.

— Что с медотсеком?

— Не знаю. Связи нет.

— У вас есть что-нибудь болеутоляющее?

Кира порылась в сумке и достала шприц-инъектор. Сара вколола препарат и через минуту смогла подняться на ноги.

— Вы куда идёте?

— В транспортный узел. Нужно понять, сколько секторов пострадало и кто ещё может командовать.

— Я с вами.

— У вас плечо.

— Оно почти не болит. А одной рукой я могу делать всё, что нужно. Вдвоём безопаснее.

Транспортный узел сектора D представлял собой круглую камеру диаметром около тридцати метров, от которой расходились шесть коридоров. Когда Кира и Сара вошли, там уже собралось человек двадцать. Голоса сливались в тревожный гул.

— Тихо! — громко сказала Кира.

Гул стих.

— Меня зовут доктор Новикова. Я нейробиолог. Кто-нибудь знает, что произошло?

— Пробой, — ответил один из охранников. — Сектора G7 и G9. Там... — Он осёкся. — Там никого не осталось.

По толпе прошёл шёпот.

— Откуда информация?

— Я был на посту у транспортного шлюза. Сработали аварийные переборки. Давление в G-секторах — нули. Полная разгерметизация.

— Связи нет нигде, — добавила Сара.

— Кто старший по званию?

Все переглянулись. Охранник покачал головой.

— Я рядовой. Командир смены был в рубке. Рубка над G7.

Рубки больше нет. Командира станции больше нет.

Кира глубоко вдохнула. Паника подступала к горлу — липкая, горячая, — но она отодвинула её.

— Хорошо. Слушайте меня. Возможны новые вспышки. Нельзя оставаться в этом зале. Кто-нибудь знает, где ближайшее убежище?

— Я знаю, — отозвался пожилой техник. — Уровень ниже, секция C. На пятьдесят человек.

— Все, кто может идти, — идите туда. Возьмите с собой воду, еду, медикаменты. Не оставайтесь в каютах. Идите прямо в убежище.

— А вы?

— Я пойду к реактору. Кто-то должен понять, что случилось с полем, и попытаться это остановить.

— Я пойду, — сказала Сара.

— У вас плечо.

— Вы нейробиолог, я медик. Если поле воздействует на мозг, вам понадобится тот, кто умеет работать с пациентами в изменённом состоянии сознания.

— Я пойду, — сказал охранник. — Рядовой Грегор.

— И я, — сказал пожилой техник. — Я знаю реактор. Меня зовут Вадим.

Четыре человека. Сара — медик с вывихнутым плечом. Грегор — молодой охранник. Вадим — старый инженер. И она сама.

— Тогда не будем терять время, — сказала она. — Показывайте, где у вас аварийные экзоскелеты.