Мне просто безудержно хотелось описать состояние, в котором я сейчас пребывал, но мысли сплетались в кучу, и я сам не мог понять, с чего хочу начать, одно мне было ясно наверняка. Я должен снова начать писать, как когда-то давно, но только с новыми силами, с более взрослым отношением к жизни, с большим опытом, полученным за прошедшие годы. Не исключено, что в этом и кроется мое истинное предназначение в жизни, и я должен описать то, что творится внутри меня, и то, что мне шепчет сверху что-то чистое и светлое, неизведанное, загадочное, но в то же время открытое и искреннее. Все эти размышления еще больше воодушевили меня. Я все быстрее и быстрее шагал вперед.

Пейзаж очень изменился. Все чаще встречались заброшенные, покосившиеся от старости дома. Один из них настолько привлек мое внимание, что я решил повременить с полетом мыслей о чем-то вечном и высоком и, спустившись на землю, внимательно рассматривал каждый неровный его контур, каждую прогнившую балку буквально умирающего дома. Одна стена наполовину обвалилась, и сквозь заросли травы и густо покрытые листвой деревья, окружающие дом, были видны некоторые элементы быта людей, живших некогда в нем. Деревянный стол, покрытая ржавчиной раковина, настолько беспощадно уничтоженная временем, что это было видно даже оттуда, где я остановился, чтобы посмотреть на угасающее строение, черпак, одиноко висящий на стене, который уже никто и никогда не будет бережно вымывать после того, как закончился борщ в кастрюле, что стоит рядом на не менее ржавой плите. Вся эта картина была просто пропитана тоской. Она была невыносимо печальна и в то же время как-то по-своему прекрасна.

Металлический громкий лай, разнесшийся эхом по всей округе, заставил меня вздрогнуть. Я медленно попятился назад. За трухлявым, кое-где поросшим мхом забором, что ограждал умирающий дом, прямо напротив меня стояла огромная собака. Всем своим видом она давала понять, что далеко не рада моему присутствию. Ее глаза были буквально налиты кровью. Мгновение спустя последовал прыжок. Забор хрустнул и накренился еще больше. Я в ужасе отпрянул назад. Вовсе некстати под ногами оказался камень. Приземление было быстрым. Только на земле, весь в дорожной пыли, я понял, что споткнулся. Лай все не прекращался. Забор, к счастью, оказался куда более прочным, чем можно было подумать, вот только и дальше проверять его у меня не было ни малейшего желания. Внезапно лай стих. За забором послышались шаги. Я поспешно поднялся и увидел мальчика. Он присел рядом с собакой и что-то шептал ей на ухо, бережно поглаживая по огромной голове с широченными челюстями. На вид ребенку было не больше десяти. То, как он с легкостью успокоил такую озлобленную тварь, поразило меня до глубины души. Я прислушался, и мое удивление стало еще больше.

– Не бойся, иди к себе. Я скоро снова приду к тебе в гости. Иди же. Иди, – шептал мальчик еще несколькими секундами назад разъяренному, готовому буквально разорвать меня на куски зверю.

Прошло еще немного времени, и собака неторопливо побрела куда-то вглубь сплошь заросшего травой участка. Мальчик подошел к забору.

– Не надо пугать его. Ему это вредно, – прозвучал детский голос, в котором соединились обида, испуг и боль.

Я постарался сделать (насколько это было возможно после только что случившегося) приветливый вид и спокойно ответил:

– Прости. Я немного засмотрелся на этот дом, а так мне совсем не хотелось причинять беспокойство твоему другу.

– Ему это вредно, – вновь повторил мальчик, глядя мне прямо в глаза. На этот раз в его голосе можно было прочесть ничем не скрытые и по-детски искренние нотки ненависти.

– С твоей собакой что-то не так? – спросил я, попытавшись вложить в вопрос как можно больше сострадания и заинтересованности.

– Это не моя собака, а не так что-то с тобой, – буквально прокричал мне в ответ ребенок.

Я никак не ожидал услышать такую дерзость в ответ. Странный какой-то этот малец. Найти к нему подход было явно непросто. Да и к чему мне это? Я решил не забивать себе голову и не омрачать этим разговором такой чудесный день, что был словно написан неизвестным творцом в ярких и в то же самое время мягких, теплых тонах. И вот я уже дальше наслаждался вырисовывающимися вокруг меня пейзажами, как будто листал журнал с живописными картинами, оставив страницу со старым больным псом и ребенком где-то далеко позади.

Тем временем на моем пути все меньше и меньше становилось явных следов жизнедеятельности человека. Крохотный городок плавно перетекал в лес. Вот я уже шагал по узкой, кое-где и вовсе заросшей густой высокой травой тропинке. Вдруг почувствовал: что-то внутри меня резко изменилось, хотя для этого на первый взгляд совсем не было причины. Солнце стало светить как-то по-другому. Я был так увлечен прогулкой, что даже не заметил, как раннее, несущее поток юных надежд и желаний утро переросло в зрелый день. Смогу ли я найти то вдохновение, которого так яростно, можно даже сказать, неистово жаждет все внутри меня? То, что я начал задаваться этим вопросом, говорило об одном: этот скромный городок буквально открыл мне портал вглубь меня же самого, и ответ на него, если ничего не изменится, только один. Конечно же, да. Да, смогу, и это будет лучшее, что я когда-либо искал. Я был просто влюблен в этот день. Во мне не было ни капли усталости. Ноги сами несли меня вперед. Мне так хотелось жить – и я жил, мне так хотелось дышать – и я дышал, мне так хотелось ощущать все вокруг – и я ощущал.

К тебе безумен путь,

Моя ты в жизни слабость,

Всей грудью бы вдохнуть

Воспоминаний сладость.

О том прекрасном сне,

Где ты, собой чаруя,

Дарила счастье мне,

В том мире, где, ликуя,

Мне так хотелось жить,

И я готов до края

Дойти, чтобы продлить

Тот сон, что лучше рая.

Строки родились сами собой. Моей радости не было предела. Я сразу же записал их, так как мог забыть в любую секунду. Забыть и уже никогда не вспомнить, так бывало раньше не раз. В то время, когда я записывал творение, пришедшее ко мне с очередным приливом вдохновения, я на мгновение вспомнил прекрасный силуэт, явившийся во сне, и понял, что адресованы эти строки именно ей, прекрасной девушке, несущей в себе свет. Я внезапно поймал себя на мысли, что уже скучаю по ней. Было такое чувство, как будто она существует на самом деле. Ее просто надо найти, так же как я сегодня нашел вдохновение, чтобы написать о ней. Вот только вдохновение я нашел внутри самого себя. А где искать ее? Во сне? Так она может мне никогда не присниться. В реальной жизни? Нет в настоящей жизни ничего такого чистого и нереально ангельски светлого. Ключевым было слово «нереально». Я вдруг задумался, что начинаю разговаривать с самим собой, причем частично даже проговаривая свои мысли вслух. Надо было присесть где-нибудь передохнуть и возвращаться обратно. А вдруг я вернусь и увижу, что она ждет меня? Ждет и тоже скучает. Так, все – решил я для себя. Надо прекращать полет в заоблачные дали и возвращаться на землю. На сегодня довольно.

Я вышел на небольшую поляну, посередине которой красовалось несколько пней. Один из них был просто огромен. Он буквально впивался своими мощными корнями в землю, словно пытаясь ухватиться ими за жизнь. Но было уже поздно. Вот и они, следы присутствия человека. Где-то они несут созидательный характер, а где-то, как здесь, только разрушения. Хотя, если подумать глубже, вероятнее всего, не будь разрушения, сложно было бы понять, что есть созидание. И все-таки как бы хотелось посмотреть на то, каким был этот колосс при жизни. Вероятнее всего, своими размашистыми, густыми ветвями он дарил тень всему, что окружало его. Спасая жизни других растений, находящихся рядом, не давая им засохнуть в жару. Теперь же повсюду росла лишь трава, в которой можно рассмотреть куски толстенной коры, некогда покрывавшей несомненно величественное дерево. На пне отчетливо красовались следы топора. Когда-то это место стало буквально полем боя человека с природой. В этой схватке человек победил.

Странный мальчик, старый пес, поверженный гигант – все это найдет свое место в моей книге. В том, что я обязательно ее напишу, уже не было ни малейшего сомнения. Но все эти эпизоды и персонажи будут ничем, они померкнут, буквально растворившись в прекрасном, несравненном свете, что несет в себе она. Та, кому я безоговорочно посвящу творение всей своей жизни. И она сама нашепчет мне, как лучше создать то, что мне предначертано. Утопая в столь необычных мыслях, я даже не заметил, как вернулся обратно в свое скромное, уютное жилье. Все сегодня представало предо мною в позитивном ракурсе, словно поворачиваясь ко мне так, чтобы я мог уловить в даже самом неприметном нечто изысканно красивое. Я словно попал в прекрасную картину, художником, сотворившим которую, было мое вдохновение.

В этот день я получил все желаемое. И вот, сидя со своей рукописью за небольшим столом, что приютился в углу комнаты, я с печалью наблюдал, как за окном угасают последние лучи солнца. Но ведь скоро настанет новый день, а главное, что до него будет еще целая долгая ночь. Я выключил лампу и вдруг понял, что, как бы ни был прекрасен прошедший день, все это время, которое восхищался им, я на самом деле ждал именно момента наступления темноты. Это томящее ожидание и сделало его таким чарующим. Ожидание ночи и того, что она может принести мне. Ожидание новой встречи.

Глаза закрывались от усталости. Как бы ни был хорош прошедший день, но прошел я совсем немало и порядком устал. Это, конечно, была приятная усталость, но от этого спать мне хотелось никак не меньше. Однако мысли, блуждающие в моей голове, никак не могли успокоиться. Я не стал утруждать себя тем, чтобы вновь включить лампу, и начал писать, практически на ощупь, ведь неважно, насколько аккуратен почерк, важны только смысл и каждая минута времени, ведь главное было не забыть то, что вновь шепчет прелестный голос. Он шепчет, а я пишу в полумраке, разбавленном светом луны.

Даже радость бывает печальна…

Я вдруг отвлекся и посмотрел в окно, в котором мне заманчиво улыбалась полная, просто огромная красавица луна, что кокетливо обнажилась из-за облаков. В ее свете я и продолжил писать дальше, уже ровно и аккуратно, ведь с ее появлением все стало видно, как днем.

Даже радость бывает печальна,

В мягком свете горящей свечи

Я ловлю те фрагменты отчайно,

Где мы вместе в безлюдной ночи.

Дописав четверостишье, я вновь посмотрел на небесную красавицу. Моя усталость улетучилась, как будто растаяв в ее свете. И вдруг почувствовал: мне мало смотреть на это чудесное создание Вселенной отсюда. Я поспешно покинул дом и пошел по дороге, усыпанной еще совсем недавно живыми, висевшими высоко надо мною, где-то на ветвях деревьев, что окружили своими силуэтами аллею, листьями. Теперь они лежали у меня под ногами: одни пожелтевшие, другие словно улыбающиеся мне в свете луны своим красным румянцем. Когда прохладный порывистый ветер обрушивался на них потоками холодного воздуха, создавалось ощущение, что они бьются в предсмертной конвульсии и как будто просят меня о помощи, а я бездушно отшвыриваю их ногами. Да и чем я могу помочь? Я продолжаю идти дальше, ведь для них все кончено, а мне нужно к ней. Гуляя среди кружащихся на земле в каком-то роковом, лелеющем мое воображение танце листьев, я немного задержался, но она ждет. Мне всего лишь нужно ее найти. Это совершенно несложно. Ведь только у нее в столь позднее время будет гореть свет. Свет, который никогда не гаснет. Свет в ее душе. И я уже буквально лечу, взмывая над листьями, ведь у меня в отличие от них еще все впереди. И кажется, что ничто в мире не в силах не то что остановить меня, а даже попытаться прервать это величайшее стремление, стремление самой души, которая невообразимо хочет вырваться наружу, но у нее это не получается, и она тянет мое тело вперед, заставляя идти все быстрее и быстрее на встречу с той, что вдохнула в меня то, что невозможно описать словами. Но вдруг, как выстрел, прогремел в воздухе раскатистый хриплый кашель. Он эхом прокатился по аллее и словно застрял в моих ушах.

На одинокой лавочке, притаившейся под густыми ветвями величественной старой ивы, сидел человек. Я не мог разглядеть его лицо полностью, но не было никаких сомнений – это был он, молчаливый курильщик, что повстречался мне во время дождя. В его руке, дрожащей куда сильнее, чем в первый раз как мы повстречались, была бутылка какого-то пойла. Он затянулся только что прикуренной сигаретой, сделал пару глотков и лишь затем выдохнул едкий дым, который из-за большой влажности воздуха окутал его и старенькую незатейливую лавочку. Он смотрел прямо на меня. Внезапно губы его дрогнули, я хорошо рассмотрел это. Он улыбнулся. Это была самая грустная улыбка, которую мне довелось видеть. Он смотрел не сквозь меня, как в прошлый раз, и эта ужасающая улыбка, похожая на гримасу боли, была адресована именно мне. Человек вновь закашлялся и хриплым голосом произнес:

– Братишка, не ходил бы ты туда лучше. – Он вновь улыбнулся, если это можно было назвать улыбкой, а затем я услышал пьяный истерический смех. Этот смех, казалось, звучал у меня в ушах, даже когда я, очнувшись в холодном поту, встревоженно поднял голову с письменного стола.

«Даже радость бывает печальна» – прочел я неразборчивую надпись в моем блокноте, которая была еле видна в свете полумесяца, который словно ухмылялся, глядя на чудака, что впопыхах дописывал недостающие строки. Завершив наконец начатое, я устало прилег на кровать и сразу уснул.

***

Следующий день ворвался в мою жизнь ураганным ветром, который размашисто распахнул чуть прикрытую форточку и отчетливо дал понять, что будет совсем не похожим на своего яркого и дружелюбного предшественника. Я поймал себя на мысли, до какой степени в последнее время стало изменчивым мое настроение. Как порою даже не особо заметное изменение погоды может вызвать радость или, наоборот, утопить меня целиком в непонятно откуда взявшейся хандре. Я был рад этому шквальному ветру, несущему тучи, предвещающие, что в скором времени ливень обрушится на землю, испещрив ее всю ручьями с дождевой водой. В ожидании этой картины я вышел на крыльцо, где вновь столкнулся с Мариной Николаевной.