Чайник щёлкнул. Металл нагревался, пар лез из-под крышки, пахло ржавчиной и старой водой. Мэтью снял его с плиты и поставил на камень, который за ночь остыл. Плитой они называли кострище — обгоревшие поленья, зола, плоский валун посередине.
Кружки стояли на пне стопкой. Керамика на керамике. Он разобрал их одну за другой, пальцы знали порядок. Толстая, с отколотым краем — Сандра. Тонкая, почти прозрачная, сквозь стенки видно цвет чая — Лиз. С несмываемым пятном на дне — Анна. Стеклянная, для воды, не для чая — Марта. Эмалированная, с облупившейся краской — его. Остальные десять остались на пне. Пустые, холодные, ничьи.
Он разлил молча. Струйка чая в каждую кружку, тёмная, горячая, с привкусом дыма. Поставил на мох. Последней — свою.
— Пей, пока тёплый.
Никто не взял кружку.
Сандра сидела у пня, шевелила губами. Пальцы сжимались в кулаки, разжимались. Мэтью видел, как подрагивал её подбородок — каждый счёт, каждое число двигало челюсть. Пятнадцать. Она остановилась, посмотрела на кружки. Снова пятнадцать. Кивнула сама себе. На ладонях — следы от ногтей, красные, глубокие. Она сжимала кулаки, когда считала, сильнее, чем нужно.
Лиз сидела у своей палатки, поджав ноги, смотрела на край поляны, туда, где стволы смыкались в серую стену. Пальцы перебирали край куртки — механически, без мысли. Она уже дважды пыталась уйти. Оба раза возвращалась через три часа: тропа кончалась ничем, в третий раз ноги сами повернули назад.
— Я насчитала сто девятнадцать, — сказала Сандра негромко, в воздух, ни к кому.
Мэтью поднял голову. Он стоял у плиты, смотрел на остывающий чайник.
— Сто семнадцать.
— Я считала каждый день. Сто девятнадцать.
— Я тоже считал. Сто семнадцать.
Лиз повернулась к ним. Лицо серое, того же цвета, что свет над поляной.
— А я сто двадцать, — сказала она.
Никто не спросил, почему. Три числа, ни одно не совпадало.
Анна сидела у палатки К. Игла в пальцах, нитка на запястье — один конец обмотан, другой висит, кончается. Она не шила. Держала. Просто держала, как держат то, что не можешь отпустить, но и использовать не можешь.
— Я не считаю дни, — сказала Анна тихо, ровно, будто сама с собой. — Я считаю стежки. Пятьдесят три в день. Иногда больше, иногда меньше.
— Ты помнишь, сколько вчера? — спросил Мэтью.
Анна задумалась. Пальцы дрогнули, игла качнулась в воздухе.
— Нет.
— А позавчера?
— Нет.
Она посмотрела на свои руки, на иглу, на нитку, которая кончалась.
— Я помню, что шила. Что пальцы двигались. А что сшила — не помню. Каждый раз, когда заканчиваю, не помню, что сшила.
Марта сидела у ручья. Кружка с водой, прозрачная, холодная. Она сделала три глотка, поставила. Через паузу — ещё три. Мэтью проходил мимо, она не подняла головы.
— Ты всегда пьёшь по три, — сказал он.
Она подняла голову, посмотрела.
— Если выпью четыре, не смогу остановиться. Буду пить, пока не кончится вода. А потом ждать, пока появится. А она появляется не всегда.
Она снова взяла кружку. Три глотка. Поставила.
Мэтью стоял у плиты. Чайник остывал, пар редел. Он смотрел на кружки на мху, на пар, который поднимался и таял. Никто не пил. Пять кружек, пять струек пара, ни одна рука не протянулась.
— Кто-то налил воду в чайник, — сказал он.
Все замерли.
— Я не наливал. Я пришёл утром, а вода уже была. Ручка повёрнута влево.
— Я всегда ставлю вправо, — сказала Лиз, не поворачиваясь, глядя на лес.
— Я тоже.
— Я не ставлю чайник, — сказала Анна.
— Я не подходила, — сказала Марта. Три слова, ровно.
Мэтью посмотрел на Сандру. Она не подняла головы. Считала кружки. Пятнадцать. Снова пятнадцать.
— Я не наливала, — сказала она.
— Кто-то налил, — повторил Мэтью.
— Или кто-то пришёл, — сказала Анна.
Все повернулись к ней. Она не подняла глаз, смотрела на иглу, на нитку.
— Может, К.
Тишина. Такая, что слышно, как зола оседает на углях.
— Её нет, — сказал Мэтью.
— Я знаю. Но кто-то налил.
— Кто-то из нас.
— Нет. — Анна сжала иглу. — Мы все сидели. Ещё до того, как ты встал. Мы видели друг друга. Никто не вставал.
Никто не ответил. Все видели. Все сидели. Никто не вставал. А чайник был тёплым.
Лиз встала, подошла к пню, взяла кружку К. Пустую, с буквой на дне, с трещиной по ободку. Провела пальцем по трещине, кожа зацепилась.
— Ты помнишь её? — спросила она Мэтью, не глядя на него, глядя на трещину.
— Помню.
— Ты помнишь, как она выглядела?
Он молчал. Смотрел на свои руки, на ожог, на белую кожу без волос.
— Я помню, что она улыбалась, — сказал он. — Когда ставила чайник.
— Она всегда улыбалась, потому что это был ритуал. Она делала это, чтобы мы не молчали. Чтобы мы говорили. А когда её не стало, мы перестали говорить.
Она поставила кружку на пень.
— Мы должны уйти, — сказала Лиз.
Мэтью не повернулся.
— Я шёл шесть часов. В одну сторону. Дороги нет.
— Ты не ходил на север.
Он замер. Пальцы на ручке чайника сжались, костяшки побелели.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты всегда идёшь на восток. Каждый раз. Я видела. Ты идёшь туда, где солнце встаёт, по привычке. Но солнца здесь нет. Ты ходишь на восток, потому что там, где солнце встаёт, есть надежда. А ты не хочешь надежды. Ты хочешь, чтобы она была, но чтобы ты не мог до неё дойти.
— Ты не знаешь, чего я хочу.
— Я знаю, чего ты не хочешь. Ты не хочешь уйти. Ты не хочешь найти дорогу. Ты хочешь стоять у плиты и ставить чайник. Чтобы не чувствовать.
Мэтью смотрел на неё секунду, две. Челюсть сжалась, разжалась.
— Я не ставлю чайник, — сказал он.
Лиз моргнула.
— Что?
— Я не ставлю чайник. Сегодня не ставлю. Завтра не ставлю. Я больше не ставлю.
Он отошёл от плиты, сел. Просто сел. Руки на коленях, пустые.
Лес не шумел. Вода в ручье текла. Где-то капнуло. Три. Пауза. Две.
— Ты не умеешь ничего другого, — сказала Сандра, не подняв головы. Считала кружки. Пятнадцать.
— Я знаю, — сказал Мэтью.
— Ты не можешь сидеть и ничего не делать.
— Могу. Сто семнадцать дней я ставил чайник. Наливал. И ничего не менялось. Люди уходили. Люди исчезали. А я стоял с чайником.
Лиз подошла, встала рядом, смотрела сверху вниз.
— Ты не можешь просто сдаться.
— Я не сдаюсь. Я перестаю делать.
— Какая разница?
— Когда я делаю, я думаю, что могу что-то изменить. Когда перестаю — понимаю, что не могу.
— Честно? — Она рассмеялась, коротко, горько. Звук ушёл в стволы и не вернулся. — Честно — это сидеть и ждать, пока мы все умрём?
— Я ставил чайник много дней. Это была моя попытка.
Мэтью сидел на мху, смотрел на свои руки, на пустые ладони. Пальцы искали ручку чайника, не находили, сжимали воздух. Потом он встал, подошёл к плите, посмотрел на чайник. Холодный, пустой, ручка повёрнута влево. Он взял его, поставил на огонь, налил воды, бросил щепоть заварки на дно, чиркнул спичкой. Пламя лизнуло дно, металл загудел.
— Я не могу не ставить, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не знаю, как не ставить.
Анна подняла голову, посмотрела на его спину, на левое плечо, ниже правого, на пальцы, согнутые в пустоте.
— К просила сшить ей платье, — сказала она тихо, как будто говорила не с ними, а с иглой, с ниткой. — Я сказала «завтра». Она ушла. Я не сшила.
Мэтью не обернулся. Чайник нагревался, пар начал подниматься.
— Я сшила его через месяц, — сказала Анна. — Положила в её палатку, на спальник. Она не вернулась. Платье до сих пор там. Лежит. Ждёт.
Она вдела нитку в иглу. Один раз, не глядя.
— Ты не виновата, — сказал Мэтью.
— Я знаю. Но я не сшила. И теперь я шью всё время. Каждый день. Чтобы не забыть, что должна была.
Лиз смотрела на Анну, потом на Мэтью, потом на лес. Её пальцы впились в ладони до белого, до боли.
— А что ты предлагаешь? — спросила Сандра, не переставая считать. Пятнадцать. Пятнадцать.
— Уйти, — сказала Лиз.
— Куда?
— Не знаю. Но не стоять на месте.
— Мы не стоим на месте, — сказала Анна. — Мы ждём.
— Чего?
Анна посмотрела на иглу, на нитку, которая кончалась.
— Не знаю. Но если перестанем ждать, перестанем быть. Исчезнем. Как К.
Тишина. К. Никто не произносил вслух, но она была здесь. В каждой кружке, в каждом стежке, в каждом глотке воды.
Мэтью снял чайник, налил чай. В кружку Сандры, Лиз, Анны, Марты, свою. Поставил на мох.
— Пей, пока тёплый, — сказал он второй раз.
Никто не взял.
Сандра пересчитала кружки. Пятнадцать. Кивнула, посмотрела на мох, на кружки, на пар.
— Пятнадцать, — сказала она.
Марта открыла глаза, посмотрела на Сандру, на кружки, на пень.
— Я вижу шестнадцать.
Сандра замерла, посмотрела на кружки, пересчитала. Губы шевелились, пальцы сжимались.
— Пятнадцать.
— Шестнадцать, — повторила Марта.
Она подошла к пню, показала пальцем на край, на ту, что стояла отдельно. Белая, с зелёной полоской, с трещиной.
— Вон та. Её не было раньше. Я не видела её. А теперь она есть.
Сандра смотрела на кружку, на полоску, на трещину. Её пальцы замерли, перестали сжиматься.
— Её не было, — сказала Марта.
Сандра молчала.
— Я видела, как ты её достала. Вчера. Ночью. Ты думала, никто не смотрит. Я смотрела.
Капля упала с ветки. Одна. На плечо Мэтью. Он не стряхнул.
— Зачем ты её достала? — спросила Марта.
Сандра смотрела на кружку, на трещину, на зелёную полоску. Её губы двигались. Не считали. Говорили.
— Потому что я хотела, чтобы он её увидел.
— Кто?
— Ребёнок.
Тишина. Такая, что воздух между ними стал твёрдым.
— Когда он придёт, он увидит её. Поймёт, что она была не одна.
— Кто он? — спросила Марта.
Сандра не ответила. Смотрела на лес, на серую стену, на стволы, которые смыкались и не пускали.
— Я не знаю, — сказала она. — Но он придёт.
Марта смотрела на неё долго. Потом сделала глоток воды, поставила кружку.
— Я вижу шестнадцать кружек, — сказала она. — И я не знаю, чья она.
Она отошла, села у ручья, закрыла глаза.
Сандра осталась у пня. Смотрела на трещину, на полоску, на букву, которую не было видно, но которая была. Она знала, чья кружка. Знала, зачем достала.
— Он уже приходил, — сказала Сандра тихо, не глядя ни на кого. — Когда К ушла к ручью.
Мэтью замер. Кружка в руке. Чай остывал. Пар редел.
— Что ты имеешь в виду? — спросил он.
Сандра не ответила. Взяла кружку, провела пальцем по трещине. Ноготь застрял в щербине. Она не отдёрнула.
— Сандра. Что ты имеешь в виду?
Она поставила кружку на пень, рядом с кружкой К. Две трещины. Две пустые.
И не объяснила.
Анна положила иглу на пень. Металл коснулся дерева. Короткий щелчок. И всё.
Чайник остывал. Металл щёлкал.
Никто не пил чай.
Никто не спрашивал, что Сандра имела в виду.
О проекте
О подписке
Другие проекты