ГЛАВА3. ЖЕСТЯНКА

Косички не шли. Пальцы соскальзывали с прядей, резинка щёлкала в пустоту, и Лили дёрнула головой — затяжка вышла тугой.

— Мам, больно.

— Секунду, кнопка.

— Автобус, мам. Автобус.

Лили топталась у порога. Рюкзак с блёстками тянул плечи вниз, лямка сползла, девочка подхватила её локтем. Второй рукой она прижимала к груди Кевина — плюшевого кролика с облезшим ухом, держа его перед собой ровно, как паспорт на границе.

Сара опустилась на колени прямо в прихожей. Линолеум холодил сквозь пижамные штаны. Она нашла начало плетения от затылка, где волосы ещё пахли сном и тёплым тестом. Думать сейчас было всё равно что читать инструкцию к стиральной машине во время пожара. Руки делали своё. Прядь к пряди. Тёмно-русая, тонкая, электризовалась от сухого воздуха. Резинка. Щелчок.

— Готово.

Лили не обернулась. Не сказала спасибо. Просто рванула к двери, босые пятки шлёпнули по бетону крыльца. Сара смотрела в окно: дочь машет жёлтому коробу, разворачивающемуся в конце тупика. Автобус остановился. Дверь сложилась гармошкой. Лили нырнула внутрь, не оглянувшись. Блёстки вспыхнули коротко, жестяно, и погасли. Автобус проглотил поворот. Улица опустела.

Сара стояла на крыльце дольше нужного. Дольше, чем позволяла себе последние пять лет. Ветер гнал сухую травинку вдоль бордюра, та скребла бетон тонким звуком. Семь домов. Семь прямоугольников газона. Ни одна косилка не работала — слишком рано для Грегга, слишком поздно для остальных. Тишина лежала ровная, стерильная. Она вернулась в дом. Закрыла дверь. Запирать не стала — в Сидар-Холлоу это дурной тон, почти обвинение. Прошла на кухню, выпила воды из-под крана стоя. Хлорка. Металл. Поставила стакан в сушилку, вытерла ладони о джинсы.

Ей нужно было ехать. Не к подруге или кофейню на Мейн-стрит, где бариста помнит про овсяное молоко и то, что до десяти утра она молчит. Ей нужен был магазин электроники. За камерой. Решение не приходило. Оно просто оказалось там, в груди, камнем, который проглотила и забыла. Может, в три ночи, когда лежала на полу в коридоре и слушала шёпот Лили в стену. Может, раньше. Может, в ту ночь, когда умер кондиционер и тишина стала плотной ватой.

Ключи. Кошелёк. Телефон. Сара ушла через заднюю дверь — не хотела проходить мимо дома Грегга. Не страх. Нежелание видеть, как он возится со своей косилкой, нежелание кивать, выдавливать «доброе утро» голосом человека, только что слушавшего свою семилетнюю дочь. Машина завелась со второго раза. Двигатель кашлянул, прокашлялся, выровнялся. Сара вырулила с подъездной дорожки, повернула направо, за заправку, туда, где начинался старый торговый ряд. Вывеска выгорела до слепоты, но колокольчик звенел. Внутри пахло хлоркой, нагретым пластиком и складской пылью.

Сара взяла красную пластиковую корзину. Ручка липла к влажной ладони. Шла между рядами, не глядя по сторонам. Салфетки. Бумажные полотенца. Средство для посуды — густое, жёлтое, прозрачное. Флакон. Рука двигалась сама, хватала привычное, безопасное. А потом остановилась. Нижняя полка. Камеры наблюдения. Маленькие чёрные круги стеклянных глаз. Инфракрасные. Для детских комнат. Для нянь. Для тех, кто хочет видеть, как спит ребёнок этажом выше, пока сам лежит без сна.

Пальцы зависли над коробкой. Рядом стояла женщина. Лет тридцати, мягкий серый свитер натягивал круглый живот. В руках радионяня — белая, с антенной, экранчиком, зелёным индикатором.

Женщина шевелила губами, читая мелкий шрифт на обороте. Подняла глаза на Сару. Улыбнулась коротко, устало — той улыбкой, которой обмениваются незнакомки в очереди к педиатру.

— Первый? — кивнула на живот. Сара моргнула.

— Что?

— Говорю, первый. Я вот тоже. Взяла видеомонитор. Говорят, никак, если беспокойный. Женщина погладила живот, положила радионяню в корзину.

Сара смотрела на неё. На круглый свитер. На мягкие пальцы. На наклон головы, прислушивание к чему-то внутри. И поняла так ясно, что стало тошно.

Они покупают одно и то же. Ту же штуку. Только эта женщина покупает её для младенца, которого ещё нет. Для нормального страха. Нормальных ночей, когда слышишь кряхтение и не понимаешь — дышит или нет. А Сара покупает это для семилетней дочери. Которая встаёт в три ночи и идёт к стене. Которая шепчет чужим голосом.

Прижимается лбом к гипсокартону, двигает губами, как сломанный механизм. Камера в руке стала свинцовой. Сара почувствовала жар в шее, ползущий за уши. Захотелось положить коробку обратно. Извиниться. Сказать: мне не нужно, я ошиблась, это не для того. Но женщина уже отвернулась, пошла к кассе, покачивая бёдрами, колокольчик звякнул, выпуская её в август.

Сара быстро сунула камеру в корзину. Поверх салфеток. Словно прятала. Словно неприлично. Пошла к кассе, не глядя на полки.

Кассир — прыщавый, скучающий — пробил покупку. Пакет зашуршал. Камера внутри весила ничего. На парковке Сара сидела в машине три минуты. Двигатель молчал. Смотрела на пакет на пассажирском сиденье, на белый прямоугольник солнца сквозь тонкий пластик. Потом повернула ключ. Поехала домой. Дома поднялась сразу наверх, минуя кухню. Комната Лили залита августовским светом. Одеяло заправлено казарменно. Розовый Кевин сидит на подушке мордой к двери — часовой, страж. Пахнет шампунем, сладким ванильным запахом, который живёт только в детских комнатах и исчезает навсегда после двенадцати.

Сара поставила пакет на пол. Достала камеру. Чёрный пластик, стеклянный глазок. Красный диод мигнул раз — при включении. Поставила на полку. Между раскрасками про лошадей и жестянкой. Жестянка. Бабушкина, из-под датского печенья. Сорок лет назад съели рождественское, крышка с тех пор не закрывается плотно. Сахар окаменел бурым камнем. Сара пыталась выбросить дважды. В первый раз рука не поднялась. Во второй — пальцы онемели на полпути к ведру, вернула на полку. Между раскрасками. Крышка приоткрыта на два пальца. Как рот во сне. Сара потянулась закрыть. Замерла в дюйме от жести. Опустила руку.

Камера стояла между раскрасками и жестянкой. Не рядом. Именно между. Объектив смотрел на подушку. На место, где ночью вздымается фланель, живёт тепло. Красный диод вспыхивал раз в три секунды. Ровно. Терпеливо. Пульс мёртвой машины, которая умеет только смотреть. Сара убрала руку. Боялась коснуться пластика снова. Словно камера живая. Словно прикосновение разбудит запись. Внизу кофеварка выдала последнюю каплю сухим кашлем. Сара спустилась. Выпила кофе стоя. Вкуса нет. Горечь пластика, запах металла. Помыла чашку. Вытерла. Поставила в сушилку. Тишина давила перепонки. Не пустота отдыхающих стен. Другая. Наполненная. Как комната, где только что замолчали.

Сара села за стол. Открыла ноутбук. Экран белым. Приложение загрузилось. Левый верхний угол — чёрный квадрат. Детская. Кровать. Подушка тёмным пятном волос. Кролик на полу мордой вниз, лапы разбросаны, будто зверёк умер в прыжке. Жестянка. Красный диод. Раз. Два. Три.

Сара закрыла крышку ноутбука. Не готова. Ещё не время. Дождаться вечера. Уснёт. Тишина станет густой, можно будет различить то, чего быть не должно. Встала. Пошла к окну. Подъездная дорожка, серый бетон, следы босых ног Лили утром. Чёрные полумесяцы пыли. Подсыхают. Исчезают.

В час дня автобус привёз Лили. Жёлтый короб, дверь гармошкой, дочь вывалилась наружу пробкой. Рюкзак на одном плече. Кевин торчит из кармана, ухо висит.

— Мам! Лили влетела в дом, не разуваясь. Кроссовки серые полосы на линолеуме.

— Мам, у нас новая учительница. Мисс Хартли не пришла. Сара стояла у раковины, руки в пене. Обернулась.

— Как не пришла?

— Ну, не пришла. Миссис Граймз говорит, отпуск. А вместо неё мисс Тёрнер. Сову рисовать не умеет.

— Может, приболеет. Вернётся через неделю.

— Угу.

Лили стащила рюкзак, бросила у порога, выскочила на улицу. Кроссовки шлёпнули. Сара вытерла руки. Посмотрела в окно. Лили на корточках у дорожки. Мелки шуршат в кармане куртки. Жёлтый. Круг. Лучи короткие, кривые, неровные. Один выбивается далеко вбок, длиннее остальных. Хищный. Палец указывающий за пределы рисунка. Лили не поднимает головы. Бетон принимает цвет. Жёлтая крошка под ноготь. Сара смотрела через стекло. Как тянется за розовым. Как розовый луч пересекает жёлтый. Без улыбки. Без радости. Работа. Заполнение пустоты цветом.

Вечер пришёл незаметно. Солнце за крышу Грегга, кухня оранжевая, густая гуашь. Макароны. Лили болтает ногами, рассказывает про мисс Тёрнер, сову, мальчика Кайла, три порции пудинга. Обычный вечер. Обычный ребёнок. Кухня авокадо, провисшая ручка холодильника. Потом зубы. Пижама. Кевин под мышкой. Лили вверх по ступеням шарканьем. Сара заправила кровать, поправила подушку.

— Дверь, мам. Не закрывай.

— Не закрою, кнопка.

Щель. Два пальца. Лили ненавидит закрытые двери. Говорит, снится удушье. Когда началось — после Марка, раньше — неважно. Щель остаётся. Всегда.

Лили уснула быстро. Дыхание глубокое, мерное. Косички растрепались по подушке. Сара стояла в проёме, считала секунды вдоха. Раз. Два. Три. Четыре. Ровно. Живое. Вышла. Прикрыла. Оставила щель. Спустилась на кухню. Села за стол. Открыла ноутбук. Экран вспышка. Приложение. Зелёное свечение тепловизора слева вверху. Комната. Кровать. Одеяло. Подушка тёмным расплывом волос. Кролик на полу мордой вниз. Жестянка. Красный диод. Раз в три секунды. Лили спит. Грудная клетка поднимается, опускается. Мерно. Тихо. Сара смотрит на экран. Пальцы на тачпаде. Курсор над треугольником воспроизведения.

Нажми — увидишь.

Нажми — узнаешь.

Встаёт ли. Идёт ли к стене. Шевелятся ли губы. Палец не двигался. Сара смотрела на курсор. Курсоры смотрели друг на друга. Красный диод камеры мигал в углу экрана, терпеливый, безразличный. Раз. Два. Три. Метроном. Пульс. Отсчёт до начатого, неотменимого. За окном тихо. Ни косилки, ни разбрызгивателя. Ветер в клёне у забора, далёкий гул трансформаторной будки на Вентворт-стрит. Ночь дышит ровно. Пригород спит. Семь домов. Семь окон. Семь тишин сложены колодой. Сара не нажала. Закрыла крышку медленно. Пластик щёлкнул. Экран погас. Отражение проступило на тёмном — бледный овал, чёрные провалы глаз, рот сжат линия. Три секунды взгляда. Отвела. Встала. Погасила свет кухни. Наверх. Мимо детской. Щель. Дыхание. Ровное. Чистое. Не заглянула. Не поправила одеяло. Прошла мимо. Своя спальня. Кровать. Потолок. Трещина в углу — первая ночь. Паутина штукатуркой. Смотрела, пока не заболели глаза. Закрыла их. Не уснула. Лежала. Слушала. Наверху — рядом, за стеной — Лили. Вдох. Выдох. Ровно. Без пауз. Без звуков. Ребёнок. Сон. Ночь старого дома, восемьдесят лет, стены помнят всех. Перевернулась на бок. Простыня холод. За окном ветер качает ветку клёна, тень ползёт потолком палец циферблата. Кран на кухне капнул. Звук труб стена фундамент. Капнул снова. Пауза. На один удар сердца длиннее. Сара открыла глаза. Темнота. На полке в детской, между раскрасками и жестянкой, красный диод мигал. Раз в три секунды. Записывал. Терпеливо. Беззвучно. Смотрел на спящего ребёнка и ждал. А жестянка стояла с приоткрытой крышкой. На два пальца. Рот во сне. И в этой щели, тёмном провале между жестью и жестью, что-то шевельнулось. Едва. Дыхание. Вдох. Красный диод мигнул. Раз. Два. Три. Запись