– В больнице тоже от скуки рисовали? – спросил он прямо, наблюдая за её реакцией.

«Докручивай гайки, Картер. Журналистский приём номер один: неудобный вопрос.»

Её улыбка дрогнула. Глаза на мгновение побежали в сторону, потом снова упёрлись в него. В них зажёгся вызов.

– А что, разве нельзя? – парировала она, сохраняя лёгкий тон, но в голосе появились стальные нотки, – Больничные холлы – отличное место для этюдов. Столько типажей! Трагических, комических, задумчивых, – Она посмотрела на него чуть оценивающе, – Вот вы, например "Циник в стадии обострения". Сильный типаж. Много линий напряжения вокруг глаз, сжатые губы. Хорошо ложится на бумагу.

Джейк почувствовал, как его щёки слегка зажгло. Она давала сдачи. Интеллектуально и с долей язвительности. Это было неожиданно. И чертовски интересно.

– Майя, – ответила она, наконец назвав своё имя.

Звучало оно просто и тепло, как будто не сочеталось с той драмой, которую он подсмотрел. Она протянула руку через стол. Быстрое, лёгкое пожатие. Её пальцы были холодными и снова дрожали. Легко, почти незаметно. Но он почувствовал.

– Джейк, – представился он коротко, отхлёбывая кофе. Горечь обожгла язык, но была кстати.

– Так что рисуете сейчас? – спросил он, пытаясь перевести разговор в более нейтральное русло, но не сводя глаз с её рук. Она снова взяла карандаш, пытаясь занять пальцы делом.

– Не Грустика же?

Она приоткрыла скетчбук, показывая ему. Это был набросок кофейни. Хаотичный, полный движения: фигурки людей за столиками, бармен, льющаяся струя кофе из машины. Но в центре композиции был… он. Его силуэт, только что подошедший к столику, ссутулившийся, с бумажным стаканчиком в руке. Узнаваемо угрюмый. Она успела его схватить за эти несколько секунд.

– Незнакомец с вопросами и плохим кофе», – усмехнулась она, но в усмешке не было злобы, скорее усталая самоирония, – Хочу уловить момент вторжения в личное пространство. Получается?

– Убийственно точно, я репортёр – хмыкнул Джейк. Его зацепила её наблюдательность и смелость, – А ваш зелёный эликсир? Он тоже против скуки?

– Против всего, – ответила Майя с преувеличенной серьёзностью, поднимая огромный стакан, – Это коктейль бессмертия, бодрости и хорошего настроения. Шпинат, сельдерей, имбирь ну и слезы единорога для пикантности. Хотите глоток? Гарантирую, послевкусие – как пинок осла.

Она протянула стакан. И тут случилось то, чего Джейк подсознательно ждал, но от чего всё равно внутренне сжался. Её рука дёрнулась резче, чем раньше. Стакан выскользнул из пальцев и грохнулся на пол. Зеленоватая жижа брызнула во все стороны, заляпав ее кеды, его ботинки и ножку столика. Карандаши покатились по полу.

– Ой! – воскликнула Майя, вскакивая. – Простите! Я такая неловкая сегодня! Совсем!

Она бросилась собирать раскатившиеся карандаши, её движения были резкими, нервными. Джейк тоже встал, автоматически подбирая несколько карандашей, укатившихся под его стул. Он видел, как она старается делать это быстро, но её руки предательски тряслись. Сильнее, чем раньше. Видимо, попытка шутить и держать удар стоила ей огромного напряжения. Маска треснула под тяжестью неловкости и его неудобных вопросов.

– Не беда, – буркнул он, протягивая ей найденные карандаши, – Никто не пострадал. Кроме единорога, конечно.

Она подняла на него глаза. Улыбка соскользнула с лица. Осталась только усталость и тот самый страх, который он видел в больнице. Глубже, ближе к поверхности. Она взяла карандаши, её пальцы сжали их так, что дерево могло треснуть.

– Спасибо, – прошептала она, не глядя на него. – Я, наверное, пойду. Надо успеть кое-куда.

Она стала торопливо скидывать вещи в рюкзак – скетчбук, карандаши, ластик. Её движения были лихорадочными, она роняла карандаши снова. Джейк видел, как она пытается застегнуть молнию на рюкзаке, но пальцы не слушаются. Она сжала кулаки, заставив их замолчать насильно, потом снова попыталась. И наконец-то, получилось.

Она взглянула на него. Взгляд был прямым, но пустым. Без привычной искорки, без вызова. Только глухая стена.

– Извините за беспорядок, – сказала она формально, – И за клоуна.

Она развернулась и быстро пошла к выходу, почти бежала, протискиваясь между столиками. Розовая толстовка мелькнула в дверях и исчезла.

Джейк остался стоять посреди зелёной лужи, с карандашом в руке, который не успел ей отдать. Он смотрел на дверь, через которую она вышла. В голове стучало. Он не получил ответов, а только больше вопросов. И этот жуткий, всепоглощающий страх в её глазах, который она больше не могла скрыть под смехом или шутками про единорогов.

Он медленно опустился на стул. Посмотрел на карандаш, который держал. Это был простой графитовый карандаш, HB. На нём, у самого кончика, где его держали пальцы, была крошечная наклейка – жёлтый смайлик. Ироничный контраст с тем, что только что произошло.

Он положил карандаш на стол. Потом достал телефон и открыл заметки. К старой записи добавил новую строку, выводя слова крупными, размашистыми буквами:

«Кофейня «Боб». Зелёный коктейль. Дрожь в руках. Нарисовала меня. Уронила стакан. Страх. Настоящий. Сильнее. ПОЧЕМУ?»

Он отпил глоток остывшего, горького кофе. Вкус был отвратительным. Но не таким отвратительным, как ощущение собственного бессилия и навязчивое чувство, что он только что спугнул раненую птицу, которая пыталась казаться сильной.

– Майя, – произнёс он вслух имя, которое теперь обрело плоть и боль, – Что с тобой не так?

Ответа на этот вопрос не было. Только липкий след зелёного смузи на полу и жёлтый смайлик на забытом карандаше, глядящий на него пустыми чёрными точками-глазками.

Глава 3. Осенние Листья и Ускользающая Твердость

Карандаш со смайликом лежал на краю его рабочего стола, как обвинение. Жёлтый пластиковый кружок с чёрными точками-глазками смотрел на Джейка Картера пустым, идиотски-оптимистичным взглядом.

«Расскажи о бессмертии, смайлик», —мысленно процедил Джейк, отпиваясь холодным кофе.

«Расскажи, как оно – падать на пол вместе с зелёной жижей страха».

Прошло три дня. Три дня, за которые он дописал чёртову статью про ЖКХ (шеф остался доволен, назвав ее «крепким ударом ниже пояса»), три дня обычной журналистской рутины – звонки, допросы под прикрытием, расшифровка записей. И три дня, когда имя Майя и образ её глаз, полных немого ужаса в кофейне, не отпускали его. Записи в телефоне разрослись:

Кофейня «Боб». Зелёный коктейль. Дрожь в руках. Нарисовала меня. Уронила стакан. Страх. Настоящий. Сильнее. ПОЧЕМУ?

Тремор – прогрессирует? Неврология? Побочка лечения?

«Коктейль бессмертия» – отчаяние или надежда?

Рисует, чтобы не сойти с ума?

Где искать? Соцсети? Больница?

Он не искал её намеренно. Это было бы стыдно и навязчиво. Но его маршруты по городу почему-то стали проходить мимо кофейни «Боб» и ещё пары мест с большими окнами, где могли сидеть художники. Репортёрское чутье, обычно настроенное на коррупцию и ложь, теперь сканировало толпу в поисках розовой толстовки или знакомого каштанового пучка. Всё бесполезно.

День выдался хмурым, по-осеннему пронизывающим. Холодный ветер гнал по асфальту жёлтые и багряные листья, вырывая их из цепких лап деревьев в Центральном парке. Джейк шёл сквозь этот калейдоскоп увядания, кутаясь в потёртую кожаную куртку. Он направлялся на встречу с информатором по другому делу – истории с контрабандой электроники. Место встречи – скамейка у замёрзшего фонтана. Информатор опаздывал. Джейк закурил, пытаясь прогнать назойливый холод и назойливые мысли. Пар от дыхания смешивался с сизым дымом.

И тогда он её увидел.

Не в розовой толстовке. На ней был длинный, бесформенный серый кардиган, в котором она казалась ещё меньше и хрупче. Сидела на скамейке в отдалении, под почти голым клёном, и снова рисовала в своём скетчбуке. Но на этот раз все было иначе. Ни тени нарочитой весёлости. Ни попыток шутить с невидимыми собеседниками. Она сидела сгорбившись, поджав под себя ноги, словно пытаясь сжаться в комок, стать меньше мишени. Карандаш в её руке двигался медленно, почти неуверенно. Рисовала она не людей, не клоунов, а листья. Один опавший кленовый лист, лежащий на промёрзшей земле. Вырисовывала каждую прожилку, каждый изъеденный край с болезненной тщательностью.

Джейк замер. Сигарета догорала у него в пальцах, забытая. Его информатор был забыт. Весь мир сузился до этой хрупкой фигуры под голым деревом, рисующей символ увядания с таким сосредоточением, будто от этого зависела её жизнь. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из пучка, и ей было холодно – он видел, как она ёжится, как пытается втянуть голову в кардиган.

«Подойди. Спроси. Просто спроси, как дела.»

Мысль пронеслась ясно, без обычного внутреннего саботажа.

«Но что я скажу? Привет, помнишь меня, того типа, который напугал тебя в кофейне и довёл до дрожи? Как твой бессмертный коктейль?»

Пока он колебался, случилось то, чего он подсознательно боялся. Карандаш выскользнул из её пальцев и упал на землю. Она потянулась за ним, но движение было резким, неловким. Она потеряла равновесие. Не упала, но резко опёрлась рукой о холодное дерево скамейки, чтобы не грохнуться. Её лицо исказила гримаса боли или отчаяния. Она зажмурилась, губы плотно сжались. Плечи затряслись. Не от холода. От рыданий, которые она отчаянно пыталась подавить.

Джейк не помнил, как подошёл. Он бросил окурок, пересёк промёрзшую лужайку и оказался перед ней, заслонив порыв ветра. Она не сразу заметила его, погружённая в свою тихую борьбу со слезами и, возможно, с телом, которое её предавало.

– Майя, – произнес он тихо, но твёрдо.

Она вздрогнула, как от выстрела, и резко подняла голову. Глаза были красными, заплаканными, полными такого стыда и уязвимости, что у Джейка сжалось сердце. Она быстро отвернулась, вытирая лицо рукавом кардигана, пытаясь втянуть обратно слёзы и восстановить хоть какое-то подобие контроля.

– Ох, – её голос сорвался на хрип, – Мистер Вопросы с Плохим Кофе. Парк патрулируете? Или следите за мной? – попытка сарказма провалилась, её голос дрожал.

Джейк игнорировал колкость. Он наклонился, поднял упавший карандаш. Такой же, со смайликом. Он протянул его ей.

– Ветер сильный. Можно присесть? – он кивнул на скамейку рядом с ней.

Она посмотрела на карандаш в его руке, потом на его лицо. В её взгляде была паника оленя перед фарами, смешанная с усталостью. Она молча кивнула, отодвинувшись, освобождая место. Джейк сел. Расстояние между ними было вежливым, но он чувствовал исходящую от неё дрожь – теперь уже не только эмоциональную, но и физическую. Ей было холодно до костей.

Он снял свою кожаную куртку – тяжёлую, потёртую, но тёплую. Молча накинул ей на плечи, поверх серого кардигана. Она замерла, удивлённо глядя на него.

– Вам холодно, – перебил он просто, – А я привык.

– Я не… – начала она.

Она не стала сопротивляться. Пальцами, всё ещё дрожащими, она потянула края куртки, кутаясь в чужое тепло и запах – табака, кожи, кофе. Дрожь немного утихла. Она смотрела на свой рисунок, на одинокий лист.

– Он умер, – прошептала Майя, не глядя на него, – Красиво, ярко, но умер. И его унесёт ветром. И всё, – она провела пальцем по бумаге, вдоль прожилки листа, – Как будто его и не было.

– Красивый лист, – сказал Джейк, глядя на скетчбук.

Рисунок был детализированным, почти болезненно точным. В нём чувствовалась любовь к предмету и прощание.

Тишина повисла между ними, наполненная только шумом ветра и шелестом последних листьев. Джейк чувствовал, как бьётся его сердце. Он привык к жёстким разговорам, к допросам, к крикам. Но эта тихая, леденящая душу констатация смерти. Она была сильнее любого крика.

– Это про вас? – спросил он осторожно, почти не надеясь на ответ.

Она медленно подняла на него глаза. В них не было слёз сейчас. Была только бесконечная усталость и какая-то странная отрешённость. Щит из смеха и розовой толстовки исчез. Осталась голая правда.

– Боковой Амиотрофический Склероз, – произнесла она чётко, как будто зачитывала диагноз с листка. Голос был ровным, металлическим, – БАС. Тот самый, что у Стивена Хокинга. Только у меня не такой медленный вариант, – она попыталась улыбнуться, но получилась гримаса, – «Абсолютно здорова и невероятно красива», да? Мама до сих пор верит. А я падаю. Буквально. Руки перестают слушаться. Ноги тоже скоро. Потом голос. Дыхание. Всё по учебнику. Только теперь учебник – это моя жизнь.

Джейк слушал, не дыша. БАС – хроническое дегенеративное заболевание центральной нервной системы. При нём поражаются двигательные нейроны головного и спинного мозга, отвечающие за передачу сигнала от мозга к мышцам. Приговор. Медленное, неумолимое угасание. Потеря всего. Контроля. Движения. Голоса. Жизни. Он знал, что это такое. Читал. Видел репортажи. Но слышать это от молодой, живой (пока ещё живой) девушки. Его собственные проблемы, его цинизм, его стены – всё это рассыпалось в прах перед этой простой, чудовищной фразой.