Дни человека – как трава;  как цвет полевой, так он цветёт.

Псалтирь (глава 102, стих 15)

Жизнь прожить – не поле перейти.

ㅤㅤ ㅤㅤ

Два месяца в наркологичке то ещё приключение. Да и загреметь туда было самым тупым решением, но явно лучшим, чем заложить «Пустошь» и получить пулю в лоб. Вообще надо было набрать Серафиму, типа «спасите, помогите», но в тот момент я перетрухнул и ни хрена не соображал, вот и ляпнул первое, что в башку пришло. В итоге заговнял себе медицинский лист – будто пометок от психиатра было мало! – и, кажись, окончательно перечеркнул путь к светлому будущему. Зато остался жив.

Два месяца в наркологичке то ещё приключение. Да и загреметь туда было самым тупым решением, но явно лучшим, чем заложить «Пустошь» и получить пулю в лоб. Вообще надо было набрать Серафиму, типа «спасите, помогите», но в тот момент я перетрухнул и ни хрена не соображал, вот и ляпнул первое, что в башку пришло. В итоге заговнял себе медицинский лист – будто пометок от психиатра было мало! – и, кажись, окончательно перечеркнул путь к светлому будущему. Зато остался жив.

Да и не так уж плохо там было – я не страдал синдромом отмены, не блевал и не корчился от ломки, а на фоне наркош выглядел прям шикарно. Днями напролёт читал, гулял, играл на пианино и слушал стрёмные истории других пациентов. А ещё на меня не орали санитары, потому что им не приходилось убирать за мной дерьмо. Они вообще ладно ко мне относились: по воскресеньям оставляли мобильник чуть надольше и иногда угощали шоколадками из торгового автомата. В общем-то, не такими уж и паршивыми оказались эти два месяца. Паршивым был только статус наркоши, который, кажись, прилип ко мне намертво.

Но доктор на выписке сказал, типа это мой шанс начать с чистого листа. И я не собирался говнять свою жизнь дальше.

1. Ярлык

Когда выпадаешь из колеи на два месяца, сложно в неё вернуться. Это было похоже на переезд, ну типа город родной, а улицы не кажутся знакомыми. Не покидало ощущение, что придётся заново налаживать отношения, искать якоря – я дико боялся, что после такой позорной главы в моей биографии от меня все отвернутся. И я бы не стал их винить, ну типа на хер с наркошей связываться? Правду же знала только клятая «Пустошь». И Чарли мог догадываться.

Чарли меня не навещал, зато каждое воскресенье, когда нам выдавали мобильники, трещал не затыкаясь. Звонила Ив, болтала о всякой ерунде и вовсе не спрашивала, как я, – притворялась, будто ничегошеньки стрёмного не происходит. А Дэя приезжала. Один раз, примерно через три недели после того, как я загремел в наркологичку. Она тоже филигранно притворялась, что всё ладно, ни одного жалобного взгляда не кинула, не осудила. Мы тупо посидели во дворе на скамейке. Я был ей безмерно благодарен, но попросил больше не приезжать.

Папаша звонил редко, чаще оставлял сообщения, а приехал только на выписку. Хотя, будь у него возможность, по-любому и тогда бы нашёл отговорку, но надо было подписать кучу документов. А ещё мне полностью заблокировали финансовый раздел, а транспортную карту пока не выдали, так что самостоятельно в город я вернуться не мог – до него как бы сорок километров. Короче, выбора у папаши не было.

– Ну что, как дела? – спросил он.

Я уселся рядом с ним на заднем сидении такси, пожал плечами и безрадостно ответил:

– Теперь вечность в больничку таскаться.

– Люций, ты сам виноват.

Я был виноват только в том, что решил прикрыть Чарли и «Пустошь». Заодно защитить себя, папашу и тётю Эви. Скажи я тогда паладину правду, мы бы все в такое дерьмо вляпались. А так вляпался я один. И прекрасно понимал, что в школе все будут пялиться, шушукаться, пальцами тыкать. Ладно до каникул немножечко осталось, после я собирался перевестись на дистанционное обучение.

И повезло, что в наркологичке не запрещали учиться, иначе бы долгов у меня охренеть сколько скопилось. А так время от времени приезжала директриса, принимала зачёты. И ведь ни разу не скроила презрительную рожу, косо не взглянула, ничегошеньки такого не сказала. В первый визит, правда, пялилась долго и задумчиво, но не с осуждением, скорее с сожалением, типа, что ж ты, Стокер, со своей жизнью-то делаешь? А я и сам понятия не имел, какого хрена происходит.

Зато до Нового года две недели осталось. Павловский, как всегда, украсили гирляндами из искусственной хвои и лампочек. Всё было такое нарядное. Мы с пацанами шарились по площадям, болтая о ёлках и подарках. Больше, конечно, детство вспоминали и сами же млели от уюта и возрождающегося в душе торжества. Они мечтали о сущей ерунде, типа о сдаче экзаменов, о поступлении в институт, о повышенной стипендии. А мне насрать было на выпускную суету, меня заживо сжирала вновь проснувшаяся тоска по маме. Чего мне реально хотелось, так чтоб в новом году всё наладилось. У Чарли же наладилось. Отца его признали без вести пропавшим, объявили в розыск, на том и закончили, на допросы больше не вызывали. Чарли в первый же день, как я притащился в школу, сообщил об этом. Шибко он не радовался, правду-то мы прекрасно знали, но вроде малость успокоился.

Короче, жизнь потихонечку налаживалась, но шла будто бы мимо. Вот и первоцветы уже лезли, и небо стало насыщенным, а я так и барахтался в дерьме.

Мы встретились ближе к пяти на стадионе. Уселись на самый верх трибун и молча бросали камешки в дыру провалившегося сектора. Ромка заливисто ржал над шуточками Гоги. Но Гога вовсе не шутил, а ныл и жаловался, как паршиво прошли его выходные, да и понедельник выдался не лучше.

День сегодня реально был дерьмовый. По математике внеплановую контрольную влепили и объявили, что в конце триместра будет итоговая комплексная работа. А на физике препод вещал про ячейки Бенара, про свободные недеформируемые границы. И страшные формулы каким-то сраным чудом превращались в цифру. Я ничегошеньки не понял, как не понял, на хрена нам вообще это знать, если тема не входила ни в экзамен, ни даже в школьную программу.

Видать, препод тупо решил выпендриться.

Когда Гога выговорился, Ромка начал трещать про свой грёбаный театральный кружок, а мы с Чарли силились попасть камнем в дырку висящей над провалом скамейки. Ваккате сидел рядышком и внимательно наблюдал, а потом выдал:

– Напрасно мучаетесь: вы не попадёте.

– Вот не смей! – проворчал Чарли, прицелился, бросил и не попал. – Ё-моё.

Я тоже не попал. А после хрен знает какой попытки Чарли взъелся:

– Чтоб тебя, Попов! На фиг ты под руку блеешь, чучело!

Ваккате обиженно поджал губы, но не возразил, отмолчался, как всегда, типа воспитанный. И вроде жаль его было, но бодаться с Чарли вовсе не хотелось.

– Привет, мальчики, – пропела Дэя.

Она неторопливо поднялась, села лицом к нам, но на ряд ниже, а высота скамеечки с этой стороны была примерно двадцать сантиметров. Дэя ещё и на каблуках была, так что колени у неё задрались высоко.

– А я по делу, – сказала она и ткнула меня пальчиком в ногу, привлекая внимание. – У тебя костюм готов? Бал уже в следующую субботу.

– Ну-у… мне немножечко было не до того, но всё будет ладно. Клянусь.

– Глянь, Лу, птичка твоя летит. – Гога кивнул в сторону.

Дэя на мгновение обернулась, но в лице ничуть не изменилась.

– Тогда я пойду, а то твоя птичка мне глаза выклюет.

Она ловко поднялась на своих громадных каблуках, послала нам воздушный поцелуй и грациозно пошагала вниз. Ив её проигнорила, глядела под ноги, чтоб, видать, не оступиться на переломанных трибунах. Её волосы, заплетённые в лохматую косу, золотились на солнце.

Окончательно мы помирились неделю назад, когда я впервые притопал на стадион и обратил на себя всеобщее внимание. И вроде вслух-то никто ничегошеньки не ляпнул, но всё было ясно по любопытным взглядам. Ясно, что позорный ярлык повис на мне прочно и надолго. Наверно, потому Ив и решила помириться – сообразила наконец, что я реально её недостоин. А может, как и Ваккате, была до хрена правильной, вот и захотела поддержать, типа обиды в прошлом и всё такое.

– Привет, Люций, – радостно сказала Ив. – Привет всем.

Она села рядом и, помедлив, неуклюже и мимолётно, типа по-дружески, поцеловала меня в щёку.

– Да ладно, Ива, тебе ж не пять лет – целуй в губы! – выдал Гога.

– Поверить, не могу, – опешил Ваккате и осуждающе покачал головой. – Это дурно, Гога.

– Чё это?

– Я объясню. Во-первых, с девушками надлежит быть почтительным. Во-вторых, ты вторгаешься в чужие отношения, а дурные манеры никого не красят.

– Да это ж просто шутка!

– Твоя шутка вульгарная. И вообще, Гога, справедливости ради, большинство твоих шуток заставляют окружающих чувствовать себя неловко. Хочешь быть душой компании – будь комфортным.

Чарли усмехнулся, но встревать не стал. Гога же внезапно извинился и, насмешливо поклонившись, от души пёрнул. Ив ошарашенно уставилась сначала на него, потом на меня и под заливистый хохот пацанов густо покраснела. Ваккате ошеломлённо молчал. А мне было так стрёмно, что я, кажись, тоже покраснел.

– Ой, неженки! – проворчал Гога и закурил.

– Погода сегодня чудесная, – сказала Ив. – Видели, какие облака?

Мы все как по команде задрали головы. Облака реально были классные.

– А вон то на капусту похоже, – воодушевился Ваккате.

В детстве я часто рассматривал облака, а воображение рисовало зверей, пирожные и всё такое. Иногда целые сюжеты получались. Особенно мне нравилось фантазировать на пару с Нинкой, когда мы валялись на прогретом цветочном поле, а над нами нависало бесконечное небо с тяжёлыми клубами облаков.

Я лежал на скамейке. Ив устроилась с противоположной стороны, головой к моей голове. От неё пахло апельсиновыми духами и травяным шампунем. Ваккате и Чарли лежали на ряд ниже, тоже голова к голове. Чарли даже про сигарету забыл: она почти дотлела до фильтра в его приподнятой руке. А меня потихоньку клонило в сон.

Короче, уютно было. И хорошо, что Ромка с Гогой свалили.

– Ой, Люций, а у тебя ведь глаза цвета неба, – опомнилась Ив.

Бледное днём, к закату небо стало насыщенным – реально под цвет моих глаз.

– Ни у кого больше таких нет, – добавила она чуть тише.

Я хотел возразить, но тут вклинился Чарли:

– На Земле сравнить глаза с небом было проще. Как думаешь, мои достаточно синие?

Ив приподнялась на локте, задумчиво уставилась на него.