Но эти набухшие рубцы, перепахавшие жалкие остатки лица старого дворянина, эти следы остервенелой ярости, с которой неведомое существо когда-то пыталось содрать кожу с его черепа… К этому зрелищу молодой лейтенант «синих» не был готов, хотя и слышал о нем. В свирепости и боли, память о которых сохранили эти шрамы, чувствовалось нечто одновременно гротескное и бесчеловечное. Эти раны, без всякого сомнения, нанесло не обычное оружие, а зверь, что был намного страшнее любого крупного хищника из французских лесов. Наверняка это оказалась одна из тех кошмарных бестий, что кроваво правят на бескрайних девственных просторах Нового Света. Как Жюстиньену удалось сохранить речь? Как он вообще остался жив? Это было чудо, и все же… И все же какая неугасимая энергия, какая дерзкая сила ощущалась под этой маской истерзанной плоти. Казалось, взгляд маркиза сверкал особенно ярко посреди этого месива, будто в насмешку над страданиями и смертью, едва не забравшей его. Его глаза имели цвет подлеска, карие с зеленоватыми вкраплениями и желтыми точками, похожими на крошечные пятна солнечного света. Один из шрамов искривил уголок его губ, оставив неизменную улыбку. А может, де Салера просто забавляла реакция юноши.

Жан прочистил горло, чтобы восстановить самообладание.

– Я смущен, я…

Маркиз пожал плечами.

– Мне приятно осознавать, что в моем возрасте я все еще произвожу определенное впечатление, – пошутил он с прежней слегка преувеличенной вежливостью в голосе.

Внешний облик маркиза принадлежал минувшей эпохе. Под плащом он носил костюм из старого золотого атласа, с жилетом и курткой, некогда приталенной, а ныне довольно свободно сидящей на его худом теле, бриджи, перевязанные ниже колен черными шелковыми лентами. Пряди его длинных седых волос выбивались из-под кожаного ремешка, который должен был их удерживать.

Маркиз дохромал до стола, положил трость и мушкет рядом с письменным прибором, зажег еще одну свечу.

– А теперь вы можете снова задернуть штору. Не нужно впускать холод.

Жан послушно подскочил, а после упрекнул себя за это повиновение. Маркиз снял плащ, расправил плечи, чтобы расслабить мышцы, затем извлек из беспорядка на столе два стакана и бутылку спиртного. Лейтенант перевел взгляд на мушкет и молниеносно кинулся вперед, но прежде чем успел дотянуться до оружия, Жюстиньен отреагировал с поразительной скоростью, вынув из-под полы куртки пистолет. Увидев направленный прямо в лицо ствол, Жан отступил.

Маркиз согнул ноги, тяжело оперся на стол и осторожно помассировал колено. Жан выпрямился. Столь внезапный выпад, очевидно, не прошел для старика без последствий.

– Вам не обязательно было это делать, – проворчал маркиз.

– Это мой долг… – просто ответил Жан.

Жюстиньен скривился. Или, по крайней мере, лейтенанту показалось, что он скривился. Это было трудно определить из-за вечной ухмылки, рассекавшей его щеку. Шрамы, словно маска горгульи, не скрывали эмоции полностью, но и не позволяли их ясно увидеть.

– Вы правы, – преувеличенно любезно признал маркиз. – И, разумеется, вы не знаете, стоит ли мне доверять. Однако, уверяю вас, своего обещания я не нарушу. Я последую за вами без какого-либо сопротивления.

Он поднял голову и набрал полные легкие воздуха.

– Но сначала, – заключил он, – мы выпьем.

Со знанием дела маркиз наполнил два стакана полупрозрачным крепким напитком, источавшим резкий запах трав и ягод. Один стакан протянул лейтенанту. Тот жестом отказался.

– Смелее, – подбодрил его маркиз. – Не изображайте невинность. Не со мной, не здесь. Чего вы боитесь? Что ваши люди осудят вас?

В голосе де Салера сквозили явная насмешка и вызов. Чтобы не усугублять ситуацию, Жан принял стакан. Возможно, ему следовало дождаться, пока маркиз сделает первый глоток, но он так сильно устал. И одним глотком выпил половину. Крепость алкоголя оказалась неожиданной для него. Внезапный жар, как раскаленный кулак, ударил в пустой желудок. Жан выдохнул:

– Что это?

– Navy Gin^[8]. Если смочите им порох, он все равно воспламенится.

Маркиз поднял стопку и опрокинул ее одним махом. Ледяной ветер раздул бархатную драпировку. Жан рефлекторно схватился за стакан.

– Как-то не слишком хорош, – заметил он.

– Вкус – не главное его качество, – не дрогнув, признался Жюстиньен. – По крайней мере в начале. Это просто дело привычки.

Он налил себе еще, сел за письменный стол, положив перед собой пистолет. Напиток уловил отраженное пламя свечей.

– Почему вы пьете английский джин? – прямо спросил Жан. – Вы в сговоре с Англией?

– Нет, просто годы странствий развили у меня к нему определенную слабость.

Лейтенант вздрогнул:

– Вы путешествовали на английских кораблях?

– Это было давно, – терпеливо, со вздохом ответил Жюстиньен. – И опять же, я никогда не думал об эмиграции в Англию. Подумайте сами. Если бы я хотел бежать морем, то был бы уже далеко.

– Так почему вы этого не сделали?

– Почему это вас так волнует? Ведь я же в данный момент нахожусь здесь…

Жан не нашел, что на это ответить. Маркиз указал рукой на бутылку:

– Налить еще?

– Нет, спасибо.

Вердье допил джин и прошелся по комнате. У него было странное ощущение, будто он находится под перекрестными взглядами изуродованного старого маркиза и молодого человека с портрета.

– Сядьте, – посоветовал Жюстиньен.

Жан бросил на него угрюмый взгляд. Вынул из канделябра одну свечу и осветил самую большую раму на стене. Это была внушительного размера карта с уже пожелтевшей бумагой.

–Ньюфаундленд, – прочитал молодой лейтенант. – Это недалеко от Новой Франции? Это сюда местные моряки ходят ловить треску?

– На Гранд-Банк, да, – ответил маркиз. – Это карта 1775 года, точные очертания береговой линии Ньюфаундленда, установленные Куком. До него французы пытались нанести на карту остров, но… скажем прямо, им это не удалось.

Он осушил свой второй стакан столь же ловко, как и первый. Алкоголь, похоже, не действовал на маркиза.

– Вы тоже туда ходили? – спросил Жан, чтобы перехватить инициативу в разговоре. – В Ньюфаундленд?

– Давным-давно.

Лейтенант ждал… Продолжения или чего-то еще… Все-таки маркиз объявил, что хочет поговорить. Ничего не происходило. Ветер свистел, проникал сквозь щели в стене под бархатные шторы, задувая пламя свечей. Жюстиньен вынул из жилета часы и критически осмотрел их.

– Вы ждете подкрепления? – спросил лейтенант, снова насторожившись.

– С приближением бури? – пошутил Жюстиньен. – Не совсем.

– Буря?..

– Равноденствие, – лаконично пояснил маркиз.

– Ну и что? Чего же вы ждете? – нетерпеливо спросил Жан.

– Этого.

Маркиз поднял руку.

Словно по сигналу, у подножия башни послышались крики. «Мои люди», – мгновенно понял Жан. Его люди звали на помощь. Жан кинулся к лестнице и торопливо отслонил одну из бойниц. Внизу прилив полностью закрыл проход. Солдаты толпились на лестнице, ведущей к башне, уже облизанной морской пеной. Небо в сумерках становилось серо-голубым. Вдали волны пропахивали океан и спадали, не достигнув пляжа.

– Прикажите им войти, лейтенант, – повелел маркиз. – А затем пусть они забаррикадируют дверь. Там внизу они что-нибудь найдут.

Жан бросился на первый этаж. Голос старого дворянина за его спиной прозвучал как удар хлыста.

– Разместите своих людей, а затем возвращайтесь сюда, лейтенант. Один. Не забывайте, я слежу за вами.

Позже, когда отряд расположился внизу на ночь, Жан со смешанными чувствами вернулся в кабинет старого аристократа. Он организовал дежурство, хотя в душе понимал, что изможденные и голодные бойцы вряд ли смогут сохранять бдительность. Впрочем, в этом не было необходимости: этой ночью ничто и никто не сможет проникнуть в башню или покинуть ее. Достаточно, чтобы Жан присматривал за маркизом, и тогда все будут в безопасности. По крайней мере до тех пор, пока буря не обрушит здание. И лейтенант, и его солдаты испытывали некоторое беспокойство по этому поводу.

Сначала он колебался, стоит ли возвращаться наверх, но затем любопытство взяло верх. И еще некий прагматизм: оттуда будет легче следить за стариком. «За нашим пленником», – тут же поправил себя Жан. Потому что технически, когда на первом этаже расположился вооруженный отряд, этот «бывший» действительно находился в их власти. И все же… И все же Жан не мог избавиться от неприятного ощущения, будто это они, солдаты Революции, находятся здесь в заточении.

Вердье не был наивен. Он подозревал, что маркиз специально всё подстроил так, чтобы «синие» застряли здесь до рассвета. Но с какой целью? Даже если бы он дождался подкрепления, «синие» успели бы застрелить его раз двадцать, прежде чем до него добрались освободители. К тому же де Салер заверил Жана, что не ждет никакой помощи. И хотя это могло показаться неразумным, Жан был убежден, что здесь старик сказал правду.

Именно потому молодого лейтенанта так манил луч света, выбивавшийся из-под двери там, на верхнем этаже. Ему хотелось узнать, ради чего они здесь оказались. Несколько бойцов попытались остановить Жана, но не слишком настойчиво – им просто не хватило сил.

Когда Жан вернулся в кабинет, маркиз поставил разогревать на печку трехногий кофейник. Пистолет, заткнутый за пояс, отчетливо просматривался под полами довольно широкой куртки. Едва лейтенант вошел, маркиз указал тростью на штору.

– Если хотите… Закройте сзади ставню.

Без лишних вопросов Жан отодвинул бархатное полотнище. Его лицо тут же обжег холод. В царившем снаружи хаосе лишь пенные гребни отличали волны от небосклона. Валы накатывались и разбивались о подножие башни. Брызги долетали через окно. Жан поспешно закрыл ставню, с трудом задвинув щеколду, и отпрянул от окна. Его пульс забился сильнее. В те дни, когда бушевал океан, Жан обычно находился где-то в глубине суши. Он решительно не понимал, что толкает людей выходить в море. Кроме бедности, конечно. К этому всё всегда сводится. Лейтенант попытался восстановить дыхание. Голос маркиза за спиной заставил его вздрогнуть.

– Вы их услышали?

Жан обернулся:

– Услышал кого?

– Вы побледнели, мне показалось, что в этом причина. Колокола и крики тонущих… Они до сих пор иногда доносятся в такие штормовые ночи, как сегодня.

Жан покачал головой. Маркиз закинул в кипящую воду две ложки кофе. Новый аромат смешался с запахами йода и соли, пыли и затхлости башни. Аромат, который Жан часто вдыхал на улицах Парижа около «Прокопа»^[9]. Хотя ему самому никогда не доводилось пить кофе.

Маркиз размешал жидкость и продолжил так непринужденно, будто беседовал в столице на философские темы:

– Когда-то здесь был целый замок. Деревня, церковь. Задолго до наших времен. Океан всё смыл.

Жан фыркнул, словно пытаясь избавиться от брызг, осевших на коже. Он не выносил бури. Ненавидел сказки и легенды, которые рождались здесь почти в каждом уголке побережья. Он прислонился к стене. Холод камня проникал сквозь бархат драпировки, сквозь многослойную униформу и добирался до костей. И всё же лейтенант стоял неподвижно. Холод держал его в боевой готовности.

Маркиз приготовил две чашки кофе и сильно удивил Жана, предложив ему этот горячий напиток.

– Я думал, вы собирались меня напоить, – произнес Вердье, отходя от стены.

– Я хочу поговорить, – напомнил маркиз. – Будет намного интереснее, если вы не заснете. Держите, – добавил он, протягивая чашку.

Жан принял угощение и согласился сесть в довольно низкое кресло. Маркиз же вернулся за письменный стол и снова положил перед собой пистолет. Абсурдность ситуации вопреки воле Жана обезоруживала его. Он позволил вовлечь себя в игру, поддался атмосфере салона, перенесенной в старую башню. Согревая сложенные руки о фарфор чашки, он заметил, что она невероятно тонкая, с серебряными прожилками и местами почти прозрачная. Маркиз отодвинул стул, и его изуродованное лицо растворилось во тьме. Казалось, слова, которые он произносит, выплывают из темноты.

– Прошлое выходит на поверхность с наступлением ночи, с наплывом волн. Иногда по утрам в песке можно обнаружить углубления в форме тел мужчин и женщин, добравшихся до берега. Возможно, вы увидите это завтра. Пейте, а то остынет.

Жан быстро сделал то, что ему велели. Теплый напиток, хотя и горчил сверх ожидания, все же показался ему довольно приятным. Взбодрившись, Жан спросил:

– О чем вы хотите поговорить?

Маркиз глубоко вздохнул и только потом ответил:

– Я обманул вас. Или, вернее, заключил нечестную сделку.

Жан напрягся. Маркиз быстро успокоил его:

– О, не волнуйтесь. Я вовсе не собираюсь убегать. Как бы я это сделал, даже если бы захотел?

На сей раз Жан задумался, обо всех ли странностях аристократа сообщили ему доверенные люди с побережья? В полной ли мере Жюстиньен де Салер владеет своим разумом? Жан украдкой оглядел комнату. Если старый аристократ вступит в бой чести, где можно будет укрыться? Стоит ли позвать своих людей? Но нет, это глупо, маркиз не собирается сейчас в него стрелять…

– Вы не отправите меня в Нантский суд, – продолжал Жюстиньен, по-прежнему очень спокойный. – Вы не перерубите мне шею через несколько дней или недель, представив меня на потеху толпе.

– Я не понимаю…

Жан дорого бы отдал в тот момент, чтобы рассмотреть хотя бы глаза и позу своего собеседника. Но он видел только его руки, длинные костлявые пальцы, сжимающие дымящийся кофе и напоминающие когти очень древнего животного, одного из тех каменных сказочных драконов. И только голос, один лишь голос все еще связывал его с человеческим сообществом.

– Моя смерть идет издалека, – продолжил он, прежде чем поставил чашку.

Он помассировал колено длинной тонкой рукой, и это движение соответствовало медленному ритму его голоса.

– Моя смерть пересекает океан. Она идет из края льда и снега. Это Анку^[10], ты знаешь, он там… В Ньюфаундленде. Его привезли рыбаки из Бретани. И другие существа, что были здесь задолго до нас. Рожденные от голода и одиночества…

Морская волна разбилась о стену. Жан сделал быстрый глоток. Его беспокойство вновь нарастало.

– Я не верю в призраков, – быстро бросил он, словно пытаясь отгородиться от суеверий. – И я хочу наконец узнать, почему я здесь. Или спущусь к своим людям, и вы проведете свою последнюю ночь как свободный человек в одиночестве.

Сухие пальцы прекратили свой танец.

– Я хочу рассказать вам одну историю, – ответил маркиз. – Больше ничего.

Бархатные шторы перед окнами раздулись, как паруса корабля.

– Историю? – повторил лейтенант, не уверенный, правильно ли все понял.

– Мою историю, – уточнил Жюстиньен. – По крайней мере важную ее часть. Что случилось со мной там, по ту сторону океана. В Ньюфаундленде, сорок лет назад. Почти в другом мире. В другой жизни.