Цитаты из книг автора «Эрнест Хемингуэй»

Нельзя, чтобы в старости человек оставался один, – думал он. – Однако это неизбежно.

Живя такой жизнью, какой мы живем сейчас, нужно вместить все, что другим отпущено на целую жизнь, в тот ее малый остаток, который есть у тебя.

Я же, – подумал старик, – всегда закидываю свои снасти точно. Мне просто не везет. Однако кто знает? Может, сегодня счастье мне улыбнется. День на день не приходится. Конечно, хорошо, когда человеку везет. Но я предпочитаю быть точным в моем деле. А когда счастье придет, я буду к нему готов».

У живописи Сезанна я учился тому, что недостаточно писать простыми правдивыми фразами, если хочешь придать рассказу глубину, к которой я стремился. Я очень многому учился у него, но затруднялся объяснить это словами.

Если я начинал писать замысловато, или к чему-то подводить, или что-то демонстрировать, оказывалось, что эти завитушки или украшения можно отрезать и выбросить и начать с первого правдивого, простого утвердительного предложения.

Но в самом деле любить двух женщин одновременно, по-настоящему любить – это самое страшное и разрушительное, что может приключиться с мужчиной, когда незамужняя решила выйти замуж.

Ты ведь хотел купить удачу за восемьдесят четыре дня, которые ты провел в море. И, между прочим, тебе ее чуть было не продали…

насколько хороша книга, судит пишущий ее по тому, насколько хорош материал, от которого он отказался

Вот я целый день следил за ними – такие же люди, как мы. Я мог бы подойти к лесопилке, постучать в дверь, и они пустили бы меня погреться, если только им не приказано проверять всех подряд и у всех требовать документы. Значит, между нами стоят только приказы. Эти люди – не фашисты. Я их так называю, но это неправильно. Они такие же бедняки, как мы. Сами они никогда не стали бы против нас воевать, и мне неприятно думать о том, что придется их убить

Люди всегда вмешивались в твою жизнь, ради твоего же блага, и в конце концов я понял, что хотят они на самом деле, чтобы ты полностью вписался в их стандарты, не отличался от них и участвовал в разгуле, самом глупом и скучном, как у коммивояжеров на их съезде. Они ничего не знали о наших радостях, о том, как весело быть обреченными друг на друга, ничего не узнают и не могут узнать. Наша радость – любить – была простой и в то же время таинственной, сложной, как простая математическая формула, которая может означать и полное счастье, и конец света. Над таким счастьем тебе нельзя мудрить, но почти все, кого ты знал, норовили его поправить.