Цитаты из книг автора «Эрик Хобсбаум»

Если кто‐то и вносил дух крестовых походов в международной конфронтации держав, так это Вашингтон. Фактически главным вопросом была не теоретическая угроза мирового господства коммунизма, а поддержание реального превосходства США

Среди демократических стран только в США президенты избирались (как Джон Ф. Кеннеди в 1960 году) по принципу ненависти к коммунизму, который в этой стране имел не больше влияния, чем буддизм в Ирландии.

Но пока продолжалась “холодная война”, их арсеналы не играли заметной роли. В 1970–1980‐е годы некоторые другие страны получили возможность создать ядерное оружие (например, Израиль, Южная Африка и, возможно, Индия), но его распространение не стало серьезной международной проблемой, пока в 1989 году не наступил конец биполярного мира.

Дело в том, что советскому правительству, хотя оно также демонизировало своего мирового антагониста, в отличие от американского правительства не нужно было беспокоиться о том, чтобы завоевать голоса в Конгрессе или на президентских выборах. Для подобных целей был очень полезен апокалиптический антикоммунизм. Поэтому им соблазнялись не только те политики, которые, как военно-морской министр в кабинете Трумэна Джеймс Форрестол (1882–1949), были достаточно невменяемы, чтобы выпрыгнуть из больничного окна, якобы завидев приближающиеся русские танки, но и те, кто сам не верил в собственную риторику. Наличие внешнего врага, угрожающего США, было выгодно американским властям, справедливо полагавшим, что США теперь стали мировой державой (фактически самой могущественной в мире), которые считали традиционный “изоляционизм” и протекционизм главной внутренней помехой. Пока не была обеспечена безопасность Америки, нельзя было мечтать об уходе от ответственности и о преимуществах мирового лидерства, как после Первой мировой войны. Говоря более конкретно, тактика публичной истерии давала возможность президентам собирать с населения, печально известного своим нежеланием платить налоги, большие суммы, требуемые для американской политики. Антикоммунизм не мог не быть популярен в стране, построенной на индивидуализме и частном предпринимательстве, где само понятие нации определялось исключительно в идеологических терминах (“американизм”), полярно противоположных коммунизму. (Не следует также забывать и о голосах иммигрантов из советизированной Восточной Европы.) Однако не американское правительство начало грязную и безрассудную антикоммунистическую охоту на ведьм, а пустые демагоги (некоторые из них, как печально известный сенатор Джозеф Маккарти, даже не являлись ярыми антикоммунистами), обнаружившие политический потенциал, имевшийся в огульном обличении внутреннего врага . Этот бюрократический потенциал был давно открыт Эдгаром Гувером (1895–1972), несменяемым шефом Федерального бюро расследований.

Но в отличие от СССР, США являлись не диктатурой, а демократией. К сожалению, следует заметить, что второе было, возможно, гораздо опаснее, чем первое.

Никто лучше Сталина не знал, какими плохими картами он вынужден играть. Не могло быть и речи ни о каких уступках, предлагаемых Рузвельтом и Черчиллем, в то время, когда силы СССР стали решающими в победе над Гитлером и могли сыграть ключевую роль в победе над Японией. СССР иногда был готов отступить с той или иной незащищенной позиции, за исключением тех, что были закреплены на конференциях 1943–1945 годов, в особенности в Ялте, – например, он был готов вести переговоры по поводу границ Ирана и Турции в 1945–1946 годах. Однако любая попытка пересмотра Ялтинских соглашений встречала категорический отказ. Печально известным стало “нет” сталинского министра иностранных дел Молотова на всех международных встречах после Ялты. Американцы обладали властью, однако не беспредельной. До декабря 1947 года у них даже не было самолетов для транспортировки двенадцати имевшихся атомных бомб (Moisi, 1981, р. 78–79). СССР тогда еще такими бомбами не обладал. Однако Москва не могла себе позволить пойти на уступки, даже в обмен на обещание крайне необходимой экономической помощи, которую, кстати, американцы не спешили ей предоставлять, ссылаясь на то, что “потеряли” советскую просьбу о послевоенном займе, поданную перед ялтинской встречей.

Именно этого ожидал и боялся СССР . Его основная позиция после войны была не наступательной, а оборонительной.

СССР отчаянно нуждался в любой экономической помощи, которую мог получить, и поэтому не был заинтересован в противостоянии единственной державе, США, способной предоставить эту помощь.

Даже в 1945–1947 годах уже можно было понять, что СССР не строил планов экспансии и не рассчитывал на какое‐либо дальнейшее расширение коммунистического влияния за пределы, оговоренные на конференциях 1943–1945 годов. И действительно, даже там, где Москва контролировала зависимые от нее режимы и коммунистические движения, они не были особенно склонны строить свои государства по образцу СССР, а создавали смешанные экономики под руководством многопартийных парламентских демократий, весьма отличавшихся от “диктатуры пролетариата” и еще более – от однопартийной диктатуры. В их внутрипартийных документах это называлась “бесполезным и ненужным” (Spriano, 1983, р. 265). (Единственными коммунистическими режимами, отказавшимися поддерживать эту линию, были те, которые, разочаровавшись в Сталине, ушли из‐под контроля Москвы, например Югославия.) Кроме того, хотя это и не привлекало большого внимания, Советский Союз демобилизовал вооруженные силы почти так же быстро, как США, сократив Красную армию, максимальная численность которой в 1945 году достигала почти 12 миллионов, до 3 миллионов к концу 1948 года

Однако этого объяснения явно недостаточно для того, чтобы понять, почему политика США (союзников и государств – клиентов Вашингтона, возможно за исключением Великобритании, сказанное касается в меньшей степени) должна была основываться, по крайней мере в своих публичных проявлениях, на кошмарном сценарии, в котором Москве приписывалось руководство глобальным коммунистическим заговором и намерение немедленно покорить весь земной шар. Еще менее понятна общая тональность предвыборной риторики Дж. Ф. Кеннеди в ходе кампании 1960 года, в то самое время, когда “современному свободному обществу – новой форме капитализма” (формулировка британского премьер-министра Гарольда Макмиллана (Нornе, 1989, vol. II, р. 283) едва ли что‐то угрожало в ближайшем будущем .