Цитаты из книг автора «Эрик Хобсбаум»

Насколько быстро восстановилась бы японская экономика, если бы США не решили превратить Японию в свою промышленную базу сначала во время Корейской, а затем (после 1965 года) Вьетнамской войны? Благодаря американскому финансированию промышленное производство в Японии с 1949 по 1953 год увеличилось вдвое, и неслучайно, что 1966–1970 годы стали пиком экономического роста Японии, составлявшего не менее 14,6 % в год. Роль “холодной войны”, таким образом, не следует недооценивать, даже если в долгосрочной перспективе существенное перетягивание ресурсов на военные расходы наносило вред экономике. В крайнем проявлении – в случае СССР – последствия стали роковыми. Тем не менее даже США предпочитали наращивать свою военную мощь, несмотря на ослабление экономики.

Некоторые пытались даже доказать, что “холодная война” явилась главным двигателем мирового прогресса (Walker, 1993). Возможно, это преувеличение, однако небывало щедрая помощь в соответствии с “планом Маршалла”, безусловно, помогла преобразованиям в государствах, использовавших ее по назначению (что систематически делали Австрия и Франция). Кроме того, американская помощь стала решающей в ускорении преобразований в Западной Германии и Японии. Впрочем, без сомнения, обе эти страны стали бы великими экономическими державами в любом случае. Сам факт, что, как побежденные страны, они не были самостоятельны во внешней политике, давал им преимущество, поскольку черная дыра военных расходов не опустошала их ресурсы.

Только после того как исходная модель ООН не выдержала перегрузок “холодной войны”, два международных института, созданных на основе соглашений в Бреттон-Вудс в 1944 году, – Всемирный банк и Международный валютный фонд (существующие до сих пор) – фактически стали инструментом американской политики. Они должны были способствовать развитию долгосрочных международных инвестиций и поддерживать стабильность валют, а также заниматься проблемами платежного баланса.

Одним словом, по разным причинам политики, чиновники и даже многие бизнесмены послевоенного Запада были убеждены, что о возврате к принципу невмешательства государства в экономику и к прежнему свободному рынку не могло быть и речи. Четко определенные политические задачи: полная занятость, сдерживание коммунизма, модернизация отсталой и разрушенной экономики – имели абсолютный приоритет и оправдывали вмешательство правительства в экономику. Даже режимы, преданные принципам политического и экономического либерализма, теперь могли и должны были осуществлять экономическую политику способами, некогда отвергавшимися ими как “социалистические”.

В сущности, их вполне устраивал реформированный капитализм, признающий важность лейбористских и социал-демократических устремлений.

Великая депрессия явилась следствием недостатков ничем не ограниченного свободного рынка. Следовательно, отныне этот рынок надлежало заменить или ограничить рамками государственного планирования и управляемой экономики. Наконец, по социальным и политическим соображениям нельзя было допустить возвращения массовой безработицы.

Преодолев ошибки, совершенные в межвоенный период, капитализм не просто вернулся к своим обычным функциям “…поддержания высокого уровня занятости и <…> определенной степени экономического роста” (Johnson, 1972, р. 6). По существу, было заключено нечто вроде брачного союза между экономическим либерализмом и социальной демократией (или, с точки зрения американцев, рузвельтовской политикой “нового курса”) со значительными заимствованиями у Советского Союза, первым осуществившего на практике идею экономического планирования. Именно поэтому нападки на реформированный капитализм со стороны ортодоксальных сторонников свободного рынка так усилились в 1970‐е и 1980‐е годы, когда политика, основанная на подобном браке, перестала подкрепляться экономическими успехами. Специалисты, подобные австрийскому экономисту Фридриху фон Хайеку (1899–1992), никогда не являлись прагматиками и были готовы (неохотно) допустить, что экономическая деятельность, противоречащая принципу невмешательства государства в экономику, может быть успешной, хотя и приводили убедительные доказательства, отрицающие эту возможность. Они верили в формулу “свободный рынок = свобода личности” и, соответственно, осуждали любые отступления от нее, усматривая в них “дорогу к рабству” (так называлась книга фон Хайека, изданная в 1944 году). Эти специалисты отстаивали чистоту рынка во время Великой депрессии. Они продолжали осуждать политику, сделавшую “золотую эпоху” действительно золотой, несмотря на то что мир в это время становился все богаче, а капитализм (плюс политический либерализм) вновь стал процветать на основе взаимодействия рынка и правительства. Но в период между 1940‐ми и 1970‐ми годами никто не слушал этих приверженцев старых убеждений.

Их культурные последствия проявились несколько позднее, поскольку сексуальная революция 1960–1970‐х годов на Западе произошла во многом благодаря антибиотикам (неизвестным перед Второй мировой войной), с помощью которых удалось устранить главную опасность половой распущенности – венерические заболевания, сделав их легкоизлечимыми, а также благодаря противозачаточным таблеткам, ставшим широко доступными в 1960‐е годы (в 1980‐е годы после возникновения СПИДа секс вновь стал фактором риска).

Вероятно, главные инновационные разработки, преобразовавшие мир сразу же после окончания войны, были сделаны в области химии и фармакологии и немедленно оказали влияние на демографическую обстановку в странах третьего мира (см. главу 12).

Чем беднее люди, тем большую часть своего дохода они должны тратить на предметы первой необходимости, такие как пища (весьма разумное наблюдение, известное как “закон Энгеля”). В 1930‐е годы даже в такой богатой стране, как США, примерно треть расходов на домашнее хозяйство все еще уходила на еду, однако к началу 1980‐х годов эта статья составляла лишь 13 %. Остальное можно было тратить на другие покупки. “Золотая эпоха” демократизировала рынок.