В период классического Средневековья (XI–XV вв.) социальный разбой получает свое дальнейшее развитие и распространение. Именно в это время действия некоторых разбойничьих отрядов, во‑первых, особенно часто стали приобретать социально направленный характер – против крупных феодалов, монастырей, должностных лиц, богатых купцов и в защиту бедных и обездоленных; во‑вторых, сами эти отряды не только состояли из «простых людей», но часто и возглавлялись таковыми. В таких случаях есть уже бесспорные основания говорить о социальном бандитизме как одной из окончательно оформившихся форм антифеодальной борьбы, – наряду с такими формами как одиночные и групповые побеги, массовые уходы, бунты, восстания и крестьянские войны. Именно в период классического Средневековья в Англии и континентальной Западной Европе появляются личности, обобщенный образ которых явил миру эталон «благородного разбойника» – Робин Гуда.

Наличие в определенном районе вооруженных отрядов разбойников, пополняющихся в значительной мере за счет беглых крестьян и уцелевших участников подавленных крестьянских бунтов, создавало почву для новых мятежей. Именно такие люди составляли основу военных отрядов норвежских биркебейнеров на первом этапе этого движения (рубеж XII–XIII вв.), а также восстаний слиттунгов в 1218 г. и риббунгов в 1219–1220 гг. в Норвегии. В аналогичном режиме действовали тюшены (лесные люди) во Франции в середине XIV в. В Южной и Центральной Франции они в конечном счёте слились с антифеодальным крестьянским восстанием 60‑х – 80‑х гг. XIV в., дав ему свое название. В политически раздробленной Италии – родине термина «бандитизм», – в середине XIV в. в районе Флоренции «вооруженные бродяги, злоумышленники, воры, люди, о которых идёт дурная слава, опустошали подере, вырубали виноградники, оливы, фруктовые деревья, отнимали зерно у собственников…» [22, с. 339]. Во второй половине XV в., после окончательного разгрома таборитов, часть уцелевших укрылась в горных местностях Верхней Венгрии и Словакии и стала действовать партизанскими методами. Это были отряды главным образом словацких разбойников-братриков во главе с Петром Аксамитом, а также отдельные группы венгерских разбойников [23, с. 172–173, 205].

И до, и после Средневековья социальный бандитизм являлся наиболее доступной формой классовой борьбы угнетенных, но наибольший его расцвет пришелся именно на период кризиса феодализма и начала формирования капиталистической формации. Лишь на этапе позднего Средневековья (XVI – первой половины XVII вв.) и первого периода Нового времени (вторая половина XVII в. – XVIII в.) социальный разбой стал довольно распространенной и вполне устоявшейся формой социального протеста народных низов, и прежде всего крестьян. Именно в это время социальный бандитизм сложился как вполне оформившееся и классическое явление. И именно в течение этих трех веков социальный бандитизм значительно разрастается и широко приобретает тот ореол романтики и благородства («комплекс Робин Гуда»), которым славился этот персонаж, но теперь таких «Робин Гудов» – уже десятки, если не сотни, и действуют они теперь в разных концах мира.

Одной из причин невероятного всплеска данного явления именно в XVI–XVIII вв. стало переломное время глобальной перемены общественно-экономических реалий и резкая смена условий жизни в разных концах мира, так или иначе затронувшие большинство трудового населения планеты. Заметим, что классика данного «социального жанра» падает на период, который Ф. Энгельс рассматривал как европейскую и, в известной мере, всемирную капиталистическую революцию, определяя её как один длительный процесс, состоявшей из нескольких этапов или же «крупных решающих битв»: Реформации и Великой крестьянской войны в Германии, Нидерландской, Английской и Великой Французской буржуазных революций. Данный процесс так или иначе затронул весь мир и всё более и более затягивал его в сферу капитализма – сначала европейского, а затем, к концу XVIII в. – в известной мере уже и мирового [24, с. 307–312]. Может ли быть случайностью то, что именно в это время социальный разбой вспыхивает с новой, необыкновенной силой, и не только в Европе?

* * *

Таким образом, социальный разбой (социальный бандитизм) существовал и до, и после его «классического периода» XVI–XVIII вв., но и до, и после – это ещё и уже не целостное историческое явление, а лишь эпизодические его вспышки, проявления или же черты в других социальных движениях и событиях. Поэтому остановимся на этом периоде несколько подробнее.

XVI в. стал временем широкого распространения социального разбоя (как и разбоя вообще) в разных государствах и местностях Апеннинского полуострова: Неаполитанском королевстве (особенно в местностях Калабрия, Абруцци и Базиликанте), в Папской области и в ряде других мест. Именно в итальянских землях социальный разбой впервые приобрел классический характер и дал явлению одно из «классических» и укоренившихся в разных концах мира наименований.

Доведённые до отчаяния нищетой и самоуправством баронов, крестьяне устраивали бунты и восстания, после разгрома которых многие из повстанцев уходили в труднодоступные горные местности и пополняли ряды разбойников – бандитов, бригантов, фуорушити. В это время выражение «уйти в горы» означало «стать вне закона». Общая численность разбойников в Неаполитанском королевстве и Папской области в последней четверти XVI в. составляла несколько десятков тысяч [14, с. 83].

«Недовольные бежали в леса; чтобы жить, они должны были грабить, они заняли всю линию гор от Анконы до Террачины, – пишет Стендаль в своих историко-бытовых очерках «Прогулки по Риму». – Они гордились тем, что сражались с правительством, притесняющим граждан и пользовавшимся всеобщим презрением. Они считали своё ремесло самым почётным из всех, но любопытнее и характернее всего было то, что народ, такой хитрый и такой пылкий, даже подвергаясь их нападениям, всё же превозносил их отвагу. Молодой крестьянин, ставший разбойником, пользовался гораздо большим уважением деревенских девушек, чем человек, продавший себя папе и поступивший в солдаты» [25, с. 289–290].

Особенно заметный размах «сельский бандитизм» приобрел во второй половине XVI в. в Неаполитанском королевстве. Слабые и терпящие поражения в городских бунтах городов Неаполитанского королевства и других областей Италии, бедняки были более успешны и страшны для власти в горах [26, с. 89]. Здесь к социальному разбою примешивался и национально-освободительный компонент (сопротивление испанскому засилью), что делало движение более массовым и более социально разнородным, чем в других местностях раздробленной Италии. «Глубокая ненависть, которую питали все классы общества к испанскому деспотизму, установленному Карлом V в стране свободы, является причиной уважения к разбойничьему ремеслу, так глубоко укоренившегося в сердцах итальянских крестьян» [25, с. 292]. Наиболее известными в это время стали Марко Берарди в Калабрии и Марко Шарра, опорной территорией которого служила область Абруцци.

«Fuorusciti или бандиты избрали из своей среды альтернативного «неаполитанского короля», Марко Берарди, которого назвали Марконе. Он держался в горах Калабрии, содержа гвардию в 600 человек, он раздавал привилегии, подписывал декреты, содержал секретарей» [26, с. 89]. Разбойники Марко Шарра действовали на стыке Неаполитанского королевства и Папской области. «…Марко Сциарра [Шарра] в Абруццах… грабил города, разделывался с епископами, держал войско в четыре тысячи человек; в каждом селе у него были агенты, дававшие советы народу; монахи нескольких монастырей давали его людям приют, спасая их от испанцев, переносили депеши бандитов, продавали их добычу» [26, с. 89].

В Папской области во второй половине 80‑х гг. XVI в. жесточайшие меры против бандитов принял Римский папа Сикст V, который, казалось, полностью покончил с данным явлением на своей территории. Этому способствовала и гибель Шарры от руки предателя. Всё это привело к тому, что бандитизм временно пошёл на убыль, но на рубеже XVI–XVII вв., уже после смерти Сикста V, он вспыхнул с новой силой на фоне резкого всплеска недовольства народных масс. «В 1600 году, – пишет Стендаль со ссылкой на предшественников, – единственной возможной оппозицией [в итальянских государствах] были разбойники» [25, с. 290].

В первой половине XVII в. натиск баронов на итальянское крестьянство достиг своего апогея, вылившись в подлинную феодальную реакцию. Кроме того, в неаполитанских владениях Испании усилился налоговый гнет в связи с Тридцатилетней войной. Именно поэтому в 30‑х – 40‑х гг. XVII в. антифеодальная война в деревне приобрела новый размах. И вновь по всей Италии активизировались многочисленные шайки разбойников, которые пользовались популярностью среди простого народа; в народе их стали называть «смельчаками» («браво»); уход в горы и леса, нападения оттуда на богачей и представителей власти были своеобразной формой национального сопротивления и классовой мести. Городские волнения, крестьянские восстания и социальный разбой в Италии продолжались и в XVIII в. [27, с. 289, 294].

«Линия операций разбойников тянулась обычно от Равенны до Неаполя и проходила по высоким горам Аквилы и Аквино, к востоку от Рима, – сообщает Стендаль. – В те времена… эти горы были покрыты дремучими лесами; там бродили многочисленные стада коз, которые для разбойников являются главным средством существования…» [25, с. 290].

В XVII в. часть Северной Италии (Ломбардия или Миланское герцогство) и Южная Италия (Неаполь и Сицилия) находились под властью Испании. Ряд небольших самостоятельных итальянских государств – Тоскана, Генуя и некоторые другие – были под испанским влиянием и контролем. Вне испанского контроля оставались лишь Венеция и в известной степени Савойя, ловко лавировавшая между Испанией и Францией. Причинами упадка Италии в это время являлись: политическая раздробленность, национальное порабощение; реакционная и антинациональная политика Ватикана. Большинство данных проблем перекочевало и в XVIII в. [28].

В силу ряда объективных причин экономика большинства итальянских государств в XVIII в. переживала упадок, в результате чего образовалось огромное число бедняков, превращавшихся в нищих, причем не только в сельской местности, но и в городах. Даже в относительно благополучном Пьемонте в 80‑х гг. XVIII в. пауперизм и усиливающийся аграрный «бандитизм» вынудили центральную власть усилить карательные меры. В марте 1785 г. королевское правительство издало пространный репрессивный указ против «праздных», бродяг, воров и разбойников, по своей жестокости напоминавший английское «кровавое законодательство» XVI в. в отношении бродяг и нищих [29, с. 93–95].

Власть и далее принимала серьезные меры. Так, в Папской области в результате жестких действий кардинала Бенвенути по искоренению разбойников к концу 30‑х гг. XIX в. с ними здесь было покончено. Кое-где в Италии они действовали вплоть до второй половины XIX в., но к этому времени стали большой редкостью, или же выродились в банальных уголовников. Рассказ о встрече с разбойниками в окрестностях Неаполя в 1829 г. записал Стендаль со слов своего приятеля. Экипаж остановила группа из восьми человек масках и довольно слабо вооруженных. Судя по всему, это были крестьяне-бедняки из сел, расположенных в горах поблизости от дороги, в основном молодежь, маленького роста, почти мальчишки. Размахивая ружьями, кинжалами и топорами, они останавливают кареты богатых путников с возгласами «Кошелёк или жизнь!» и, кажется, боятся и нервничают при этом не меньше, чем те, кого они грабят, при этом выглядят довольно комично [25, с. 292–293].

В завершение итальянской страницы социального разбоя нужно добавить, что часть остаточных групп разбойников присоединилась к армии Д. Гарибальди, однако нашлось немало и таких, кто сопротивлялся объединению Италии. Можно сказать и о том: М. А. Бакунин, планируя со своими единомышленниками «Мировую социальную революцию», отправной точкой которой по их плану должен был стать мятеж в Романье в 1874 г., очень надеялся на то, что его поддержат в том числе и итальянские разбойники. В итоге события в Романье и её столице Болонье вылились в цепь небольших путчистских выступлений заговорщических групп («инсуррекционная лихорадка») и закончились провалом [30, с. 235–236].

Заметный след оставили разбойники и в Испании, где они получили не менее звучное, чем в Италии, наименование: бандалерос. «К концу XVII в. испанское государство обнаруживало уже полнейшую неспособность противостоять не только в своих разбросанных европейских владениях, но и в самой Испании силам народного сопротивления. Так называемый бандитизм приобрел в Испании [в это время] массовый характер, с ним не могли управиться. Государство стояло на грани неминуемой катастрофы. Времена были уже не те, когда против аналогичной опасности сложился испанский абсолютизм. Теперь, в условиях экономического упадка Испании и ее внешних неудач, он явно не мог обеспечить «порядок»», – отмечал Б. Ф. Поршнев [11, с. 356–357].

Власти Испании неоднократно пытались искоренить разбойников, но те в случае опасности укрывались в труднодоступных горных районах. Одному из знаменитых испанских разбойников, Эль Темпромильо, приписывают фразу: «Король будет править в Испании, а я – в горах». Разбойничество в Испании существовало вплоть до XIX в. Когда войска Наполеона захватили Испанию, многие разбойники стали партизанами и внесли свой вклад в национально-освободительное движение [31]. Традиции социального разбоя можно разглядеть в деятельности испанских анархистов последней трети XIX – первой трети XX в. («Черная рука», 1881–1883 гг.; Федерация анархистов Иберии в конце 1920‑х – начале 1930‑х гг.).

В Германских землях в XVI в. разбой был уже достаточно распространен, хоть и не так широко и массово, как в Южной Италии. Наиболее известным разбойником того времени являлся Михаэль Кольхаас, хотя в его действиях социальный разбой почти не просматривается.

После разгрома Великой крестьянской войны 1524–1525 гг., Мюнстерской коммуны 1534–1535 гг. и уничтожения последних остатков революционных анабаптистов, в Германских землях наступила реакция и режим жесточайших репрессий в отношении любого недовольства и сопротивления (причем как в католических, так и в протестантских княжествах), – режим, который в течение двух – двух с половиной столетий сделал германский народ на редкость законопослушным. Однако во второй половине XVII – первой половине XVIII вв. социальный протест в германских землях получил новый импульс. И, конечно, на фоне всех этих событий здесь оживились отряды «разбойников». В Южной Германии под руководством Матиаса Клостермайера, а также в некоторых других местах они нападали на богатых и брали под защиту бедных. Народная память о таких разбойниках отложилась в устных рассказах, балладах и легендах и заняла заметное место в германской художественной литературе (например, новелла Г. Клейста «Михаэль Кольхаас», драма Ф. Шиллера «Разбойники», роман В. Редера «Пещера Лейхтвейса» и др.).

В драме Ф. Шиллера «Разбойники» убедительно показано, как образованный молодой человек знатного дворянского происхождения, студент Карл фон Моор, в силу жизненных обстоятельств становится на путь социального разбоя (и не рядовым разбойником, а предводителем шайки), но, исчерпав на этом пути все возможности борьбы за торжество справедливости, измотанный и опустошенный, прекращает свою разбойничью деятельность, однако при этом пытается совершить свое последнее доброе дело – предлагает бедняку сдать его властям, чтобы тот получил награду.

Своеобразными «идейными разбойниками» были нидерландские лесные и морские гёзы. Так, хронист характеризовал лесных гёзов как бесстрашных и решительных людей, которые объявили войну судейским чиновникам и католическим попам. Первых они чаще всего истребляли, за вторых обычно брали выкуп. «Они не причиняли никакого ущерба крестьянам и испольщикам, – добавляет хронист, – которые по ночам доставляли им продовольствие». Из этого небольшого отрывка отчётливо видно, что лесные гёзы были подлинно народными мстителями, народ их любил и помогал им, видя в них своих защитников [32, с. 444].

В Скандинавии, особенно в Швеции, лесные разбойники довольно активно действовали в XVII в. и были известны под названием «вольных стрелков». Действия их отрядов разворачивались на фоне массового крестьянского сопротивления: волнений и восстаний против возрастающих повинностей и налогов, массового дезертирства. Наиболее активные из крестьян уходили в леса и оттуда совершали налёты на богатые усадьбы и органы власти, а также грабили на лесных дорогах богатых путников [33, с. 234–239].

Движение опришков