Цитаты из книги «Гэм»

А дело все в том, что моря успокаиваются не сразу, им нужно время. Быстро успокаиваются только пруды.

Тогда ночь полностью вступала в свои права и совершала то, чего день совершить не мог, – хватала за сердце. Она была так темна и так огромна, что ты не видел за нею никаких пределов; беспространственная, она была везде и всюду, можно предаться ей, без остатка, погрузиться в нее, не глядя, куда тебя уносит

Трагизм не в результате, а в изначальном подходе. Чтобы выиграть, нужно проиграть, чтобы удержать – отпустить. И ведь здесь, похоже, снова брезжит тайна, что отделяет знающих от признающих? Ведь знание о том, что эти вещи полны трагизма, заключает в себе его преодоление, разве не так? Признание никогда не вело к свободному овладению; его пределы прочно укоренены в реальном. Причинный ход и судьба – вот его регистры.

У него было какое-то имя. Но Гэм называла его Фредом, и он не возражал.

Горизонт обнимал землю золотым обручем, который заключал в себе море и солнце.

Для Гэм все вокруг было – туман, луна и слезы. Она задыхалась от рыданий, как никогда в жизни. Кинсли держал ее за плечи. Точно безвольная кукла, она висела в его руках, и жаловалась, и бормотала безумные слова, и спрашивала сквозь слезы, и он на все отвечал: «Да, да», – пока она мало-помалу не успокоилась и не перестала всхлипывать.

ется прочь, дальше, дальше, гонимая жаждой биться прибоем и вскипать пеной, – пока не найдет новую дамбу, которую захлестнет своей щедрой любовью и в конце концов тоже разрушит… Но о состоянии дамбы знает лишь ее смотритель, а не поток. Ведь когда поток поднимается к самой ее вершине, конец совсем близко.

Ты – поток, прекрасный бурный поток, бьющийся о дамбы. Пока дамбы выдерживают его напор, он вскипает пеной и резво играет прибоем. Он любит эти дамбы, окружает их своей неистовой белопенной любовью. Но его любовь несет разрушение. Она манит, и ласкает, и бьется, и рвет мягкими руками, и дамба крошится, обломки один за другим падают ей в ладони. И тогда она, сметая все на своем пути, устремля

Однако ж ковер и сейчас еще обладает необычайными силами… Впрочем, давайте поговорим о другом… Он придвинул кресло и начал переговоры. Видеть мир интересно только тогда, когда можно разглядывать его со многих сторон. И она для него – одна из этих сторон, еще неизведанная, новая; он уверен, что и для нее все точно так же… – Вы теперь ждете, что я парирую, – быстро перебила Гэм. – Отчего вы фехтуете по старинке? Не будем вилять! Не отрицаю: для меня тоже… Он насторожился, ища в ее словах каверзу. Чтобы не угодить в ловушку, встал, согласно кивнул, точно успешно завершил сделку о покупке зерна, и на прощание как бы невзначай обронил: – Ну что ж… давайте вскоре и начнем…

Тем не менее он вернулся. – У вас такие красивые ковры, – непринужденно заметила Гэм. – Это моя страсть. – Вот как, страсть… Креол прикусил губу. – Единственная… – Не получив ответа, он сделал паузу. – Больше всего я люблю этот зеленый молитвенный коврик. Один мастер из Басры ткал его всю жизнь. Воткал ее в этот ковер, ведь, пока он работал, жена обманывала его с европейцем. Когда работа была закончена, европеец умер от неведомой болезни. А жену ковровщика нашли в колодце. Одна