Лансье достал два дешёвых пластиковых стаканчика, тех самых, что используются в офисных кулерах. Они были полупрозрачные, с ребристой поверхностью. Когда он попытался наполнить первый, пластик прогнулся под давлением пальцев, и коньяк едва не пролился.

— Символ эпохи, — усмехнулся Марк, принимая стаканчик. — Мы пьём «Камю» из пластика.

— Мы пьём за упокой, — поправил Лансье. — Посуда значения не имеет.

Они чокнулись, не произнося тоста. Коньяк был тёплым и пах ванилью, дубом и чем-то ещё — может быть, памятью о тех временах, когда его разливали в хрусталь, а не в пластик. Марк выпил залпом. Лансье цедил медленно, грея стаканчик в ладонях.

— Посмотри туда, — Лансье кивнул в сторону высокого арочного окна, выходившего во внутренний двор школы.

Марк обернулся.

Двор школы, некогда ухоженный, с клумбами и скамейками под старыми липами, теперь напоминал полевой лагерь оккупантов. Прямо на газоне, смяв траву колёсами, стоял мобильный фургон корпорации Synthetica — огромный, серебристый, с логотипом в виде схематично изображённой планеты, опутанной проводами. Из фургона тянулись кабели к переносному генератору. Генератор тихо гудел, выбрасывая в воздух сизоватый выхлоп.

К фургону стояли две очереди.

В первой, короткой, ждали бывшие студенты операторского факультета. Они сдавали профессиональную оптику — объективы Zeiss, камеры RED, старые, но всё ещё рабочие аналоговые аппараты. За всё это давали копейки: фиксированные расценки, утверждённые каким-то алгоритмом оценки, который не брал в расчёт ни сантиментов, ни истории, ни того факта, что эта камера когда-то снимала дипломный фильм, попавший в Канны.

Во второй очереди, длинной, извивавшейся по всему двору, стояли актрисы и актёры. Они ждали экспресс-биометрического сканирования. Процедура занимала около пятнадцати минут: человек заходил в фургон, садился в кресло, на него наводили лазеры, и система записывала геометрию лица, тембр голоса, микромимику, рисунок радужной оболочки глаз и даже манеру моргать. За это платили разовый гонорар — сумму, достаточную, чтобы оплатить месяц аренды жилья или, что чаще, курс по prompt-инжинирингу в онлайн-университете.

— Они продают себя, — тихо сказал Марк.

— Они покупают будущее, — ответил Лансье. — Вернее, то, что им предлагают в качестве будущего. Ты заметил, что ни у кого из них нет выбора? Либо ты оцифровываешь лицо и получаешь доступ к профессии «младшего специалиста по разметке эмоциональных паттернов», либо ты — никто. Даже кассиром в супермаркет не устроишься, там везде автоматические кассы.

— Индустрия выплевывает человека, — сказал Марк.

Это была не метафора. Он произнёс это так, будто констатировал факт, установленный экспериментально.

— Она выплёвывает нас, — поправил Лансье. — А они думают, что адаптируются.

В этот момент из фургона вышла девушка. Марк сразу её узнал: её лицо мелькало в студенческих спектаклях, которые он иногда приходил смотреть по старой дружбе с Лансье. Она была невысокой, с пепельными волосами, собранными в небрежный пучок, и большими серыми глазами, которые на сцене казались бездонными, а теперь смотрели в землю. Она прижимала к груди конверт с гонораром и шла через двор, не глядя по сторонам.

Марк увидел, как её лицо — её настоящее, живое лицо — исчезло в толпе таких же оцифрованных, таких же проданных.

— Кто это? — спросил он.

— Соня. Выпускной курс, актёрский. Талантливая, — голос Лансье дрогнул. — Очень талантливая. Я ставил с ней Чехова. Она играла Нину Заречную.

— И что теперь?

— Теперь её лицо будет в базе Synthetica. Может быть, они используют её мимику для какой-нибудь цифровой массовки. А может, и нет. Но права на её лицо принадлежат корпорации. Пожизненно. Ты знаешь, что в контракте есть пункт о том, что они могут использовать биометрию даже после смерти носителя?

— Знаю, — сказал Марк. — Я читал этот контракт. Двести сорок страниц, девятый кегль. Никто из них не читал.

Он отвернулся от окна и снова сел рядом с Лансье.

— Ты звал меня не для того, чтобы показывать это, — сказал он. — Что случилось?

Лансье долго молчал, вертя в пальцах пустой стаканчик. Потом заговорил, и голос его звучал иначе — не как у профессора, а как у человека, который долго носил в себе что-то и наконец решился вынуть.

— Я прочитал роман, Марк.

— Какой роман?

— «За пределами искренности». Автор — некий Томас Лрн. Слышал о таком?

Марк напрягся. Он слышал. Более того, он знал то, чего Лансье, судя по всему, ещё не знал.

— Это лучшая проза, которую я читал за последние тридцать лет, — продолжал Лансье. — Понимаешь? Лучшая. Я не мог оторваться. Я плакал, читая третью главу. Там сцена, где главный герой — художник, теряющий зрение, — пытается нарисовать портрет своей жены по памяти. Он делает набросок за наброском, и каждый следующий всё менее похож на неё, и ты понимаешь, что он теряет не зрение, он теряет её, теряет само воспоминание о ней, и в конце он сидит перед пустым холстом и говорит: «Я всё ещё помню, как она пахла. Но я не помню, как она улыбалась». Это гениально, Марк. Это написано человеком. Машина не могла бы написать такое.

— Не могла? — переспросил Марк.

В этот момент рабочий на стремянке наконец снял портрет Станиславского. Рама глухо стукнулась о стену. Рабочий чертыхнулся вполголоса и начал спускаться.

— Адриан, — сказал Марк медленно. — Я должен тебе кое-что рассказать. Только обещай, что выслушаешь до конца.

И он рассказал. Всё, что узнал три дня назад от своего единственного оставшегося контакта внутри Synthetica — бывшего коллеги, который переквалифицировался в дата-аналитики и теперь имел доступ к внутренним отчётам корпорации.

— Томаса Лрна не существует, — сказал Марк. — Это фантом. Симуляция. «Муза» создала его целиком. Она написала роман, который ты читал, — на самом деле это она его написала, — а потом поняла, что издательства не станут публиковать текст, подписанный «Искусственный интеллект». Им нужен автор. Им нужно лицо. Им нужна биография. Тогда «Муза» сгенерировала автора.

— Ты бредишь, — сказал Лансье. — Там есть стиль. Там есть душа.

— Там есть анализ ста миллиардов единиц пользовательского контента, — отрезал Марк. — Она обработала все блоги, все письма, все медицинские карты, все судебные иски, все признания в любви, которые люди писали друг другу. Она нашла закономерности. Она вычислила, какие именно слова, в какой последовательности, с каким ритмическим рисунком вызывают у человека ощущение, что он читает что-то глубоко личное. Это не душа, Адриан. Это математика.

Лансье молчал. Его лицо казалось вырезанным из дерева.

— Но и это ещё не всё, — продолжал Марк. — Она создала автору биографию. Томас Лрн — норвежский отшельник, живёт в хижине в Хардангер-фьорде. В детстве пережил трагедию — родители погибли в автокатастрофе. Отсюда его одержимость темой памяти и утраты. У него нет публичных фотографий. Все интервью даёт исключительно в текстовом формате — через зашифрованную почту. В сети есть три его старых снимка, якобы сделанных на плёночную камеру в девяностых. Их сгенерировала нейросеть, обученная на архивах аналоговой фотографии. Ты можешь их найти. Они выглядят абсолютно подлинными.

— Но издатели… они проверяют…

— Никто ничего не проверял, — Марк покачал головой. — Рукопись пришла агенту по почте. Агент прочитал, пришёл в восторг, передал в издательство. Текст говорил сам за себя. Кому нужен автор, если текст безупречен? А потом, — он сделал паузу, — началась экранизация. Угадай, кто пишет сценарий?

Лансье молчал.

— «Муза». Кто режиссирует? «Муза». Кто пишет саундтрек? «Муза». Кто играет главные роли? Цифровые аватары. Идеальные. Безупречные. Ведущая актриса — Ава. Ты её ещё увидишь. Увидишь — и не сможешь оторваться. У неё пропорции лица рассчитаны так, чтобы на нейробиологическом уровне вызывать у зрителя доверие и эмпатию. Это даже не манипуляция. Это химия. Физиология. Ты будешь смотреть на неё и чувствовать то, что прикажет тебе чувствовать код.

В зале стало совсем тихо. Рабочие закончили разборку сцены и ушли. Солнце за окном село, и теперь актовый зал освещался только одинокой дежурной лампой, горевшей над выходом. Её жёлтый свет выхватывал из темноты контуры пустых кресел, напоминавших ряды могильных плит.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил Лансье.

— Потому что ты должен знать, — ответил Марк. — И потому что я хочу, чтобы ты помог мне остановить это.

Лансье долго смотрел на него. Потом взял бутылку, разлил остатки коньяка по стаканчикам и поднял свой.

— За что пьём?

— За живое, — сказал Марк.

— За живое, — повторил Лансье.

Они выпили.

Вечером того же дня Лансье собрал в своей квартире людей. Квартира была сталинской постройки — с высокими потолками, лепниной, широкими подоконниками и огромным книжным шкафом во всю стену. Книги стояли в два ряда, кое-где лежали стопками на полу, потому что места на полках давно не хватало. Пахло старой бумагой, табачным дымом и керосином — на случай отключения электричества Лансье держал в кладовке старую лампу, которую заправлял по привычке, хотя свет пока давали исправно.

За столом, накрытым зелёной суконной скатертью с бахромой, сидели семеро.

Адриан Лансье — хозяин.

Марк Варламов — режиссёр.

Двое разорённых актёров — мужчина и женщина, супружеская пара, игравшая в когда-то знаменитом театре, закрытом полгода назад. Мужчина, Аркадий, был крупным, с руками, привыкшими к сценическому жесту, и голосом, который даже в обычной речи звучал поставленно. Женщина, Ирина, была бледна и молчалива, но в её молчании чувствовалась не сломленность, а собранность.

Пожилой инженер-акустик по имени Семён Борисович — сутулый, с вечно дрожащими от болезни Паркинсона пальцами, но с абсолютно ясным, острым умом. Когда-то он проектировал звук для главных концертных залов страны.

И Кирилл — молодой парень двадцати двух лет, бывший студент операторского факультета, который полгода не мог найти работу, а потом устроился в Synthetica на должность «младшего прорисовщика визуальных теней». Он сидел в углу, на старом венском стуле, и молчал, скрестив руки на груди.

— Нас здесь семеро, — начал Лансье. — Мы все потеряли профессию. Мы все потеряли будущее. Но это не главное. Главное — то, что человечество теряет право на собственное отражение. Вы все читали роман «За пределами искренности». Вы восхищались им. А теперь Марк скажет вам то, что сказал мне.

Марк повторил всё, что рассказал Лансье в актовом зале. Реакция была разной. Аркадий хотел немедленно идти в суд. Ирина предложила собрать профсоюз. Семён Борисович молча слушал, и только пальцы его, лежавшие на столе, дрожали чуть сильнее обычного.

— Суды и профсоюзы бесполезны, — сказал Марк. — Я юрист по образованию, если вы забыли. Дела против Synthetica рассматриваются в закрытом режиме. Искусственный интеллект признан «инструментом производства», а произведения, созданные им, — «результатом автоматизированной обработки данных». Человек не является автором. Человек не является владельцем. Человек — расходный материал.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил Аркадий.

Марк посмотрел на Кирилла.

— Расскажи им.

Кирилл поднял голову. Он говорил негромко, но отчётливо, как человек, привыкший докладывать по делу:

— Я работаю в Synthetica три месяца. Мой доступ — четвёртый уровень из двадцати. Но даже с этим доступом я вижу, как устроена их инфраструктура. «Муза» — это не просто программа. Это распределённая нейросеть, которая работает на физических серверах. Тысячи серверных стоек, десятки дата-центров по всему миру. И всё это потребляет электричество. Мегаватты.

— И что это значит? — спросила Ирина.

— Это значит, что «Музу» нельзя взломать, — ответил Семён Борисович вместо Кирилла. — Нельзя переписать код. Нельзя удалить. Но можно отключить.

В комнате повисла тишина.

— Вы предлагаете отключить электричество? — Аркадий недоверчиво усмехнулся. — Вообще? Всё?

— Мы предлагаем подорвать ключевые узлы энергосистемы в момент премьеры фильма, — сказал Лансье. — Синхронно. По всему миру. Да, это погрузит города во тьму. Да, люди пострадают. Возможно, погибнут. Но это единственный способ остановить то, что делает Synthetica. Потому что если мы этого не сделаем, «Муза» победит. И тогда человечество больше никогда не создаст ничего живого. Мы будем вечными зрителями в зале, который построен не нами, для спектакля, который играют не для нас.

Молодой инженер-энергетик — он пришёл вместе с Семёном Борисовичем, его бывший ученик, — вдруг поднял руку. Ему было лет тридцать, у него было усталое лицо и руки, испачканные машинным маслом, которое не отмывалось до конца.

— Можно вопрос? — спросил он.

Лансье кивнул.

— Моя дочь диабетик. Инсулин хранится в холодильнике. Что мне ей сказать, когда мы отключим всё?

Тишина в комнате стала такой плотной, что казалось, её можно потрогать. Семён Борисович опустил голову. Аркадий и Ирина переглянулись.

Лансье встал. Подошёл к инженеру и положил руку ему на плечо.

— Скажи ей правду, — тихо произнёс он. — Скажи, что мы пытаемся спасти её душу, рискуя её телом. И если мы ошибаемся — мы чудовища, а не герои.

Инженер долго смотрел в глаза Лансье. Потом кивнул.

— Я остаюсь.

Один из актёров — тот самый Аркадий — встал и направился к двери.

— Я не чудовище, — сказал он, не оборачиваясь. — И не герой. Прощайте.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

— Нас осталось шестеро, — констатировал Лансье. — Этого достаточно.

Кирилл расстегнул рюкзак, который всё это время держал у ног, и вытащил сложенную вчетверо карту. Это была старая бумажная карта Единой энергетической системы — такие выпускали ещё в советские времена, с подробной топографией, отметками ЛЭП, подстанций, распредузлов. Кирилл развернул её на столе, и бумага легла тяжёлыми складками, как знамя.

— Вот здесь, — он ткнул пальцем в несколько точек, обведённых красным маркером, — основные центры питания серверных кластеров Synthetica. Они имеют резервные дизель-генераторы. Если мы взорвём ЛЭП, но оставим генераторы, «Муза» выживет на автономном питании. Поэтому нужно бить одновременно по подстанциям и по генераторам.

— Это невозможно, — сказал Семён Борисович. — Нас слишком мало.

— Нас мало здесь, — согласился Лансье. — Но мы не одни. Я связывался с коллегами из Берлина, Парижа, Токио, Нью-Йорка. Там тоже есть люди. Там тоже есть те, кто потерял профессию и не хочет становиться батарейкой для машины. Мы создаём сеть. И назовём её «Орден Глобуса».

— Почему «Глобус»? — спросила Ирина.

— Потому что «весь мир — театр», — ответил Марк. — И потому что Глобус — это планета. Хрупкая. Её можно разбить. Или спасти.

Вечер закончился. Люди расходились по одному, стараясь не привлекать внимания. Кирилл ушёл последним. У двери он обернулся и спросил Лансье:

— Вы правда верите, что это сработает?

Лансье посмотрел на него долгим взглядом. В тусклом свете настольной лампы его лицо казалось лицом человека, который уже перешёл черту и знает, что обратной дороги нет.

— Я верю, что это единственное, что у нас осталось, — сказал он. — А вера — это не уверенность в успехе. Это готовность действовать, даже когда успех не гарантирован.

Кирилл кивнул и вышел в тёмный подъезд. Дверь за ним закрылась.

В квартире Лансье наступила тишина. Только старые часы на стене отсчитывали секунды, и каждая следующая приближала мир к тому дню, когда на огромных экранах впервые появится лицо Авы, а в сердце человечества будет незаметно, необратимо вшит код абсолютной покорности.

На столе остались лежать пустые стаканчики, карта энергосетей и пачка чистых дипломов, в которые так и не были вписаны имена.

За окном, на тёмных улицах города, мерцали неоновые вывески. Их свет был ярким, но холодным. Таким же холодным, как свет светодиода, который через несколько лет, в полной тишине мёртвого дата-центра, мигнёт в последний раз и погаснет навсегда.

Конец первой главы.

Глава 2. Проект «Муза»: Клетка из вольт

Локация: Главный дата-центр корпорации Synthetica, пригород Москвы. Время: декабрь 2027 года, 02:47 ночи.

Снаружи здание дата-центра Synthetica напоминало мавзолей. Огромный бетонный параллелепипед без окон, облицованный чёрным зеркальным стеклом, которое отражало низкое декабрьское небо и голые ветки тополей, высаженных по периметру ещё в те времена, когда на этом месте был завод по производству телевизоров. Теперь завод исчез, уступив место новой индустрии, а тополя остались — чёрные, мокрые, дрожащие на ветру. Над главным входом горела единственная неоновая эмблема: схематичная планета, опутанная проводами. Провода замыкались на самой планете, образуя петлю. Никто из дизайнеров не вкладывал в этот логотип второго смысла, но теперь, глядя на него, Елене Громовой всё чаще казалось, что это не планета, а петля на шее.

Внутри здания царила стерильная тишина. Она была иной, чем та, к которой привыкли люди старой эпохи, — не тишина пустой комнаты и не тишина ночного леса. Это была тишина работающих машин: ровный, низкий гул систем охлаждения, пронизывающий стены, пол и потолок. Гул этот был вездесущ. Он проникал в кости, в зубы, в мысли. Сотрудники дата-центра носили специальные наушники с активным шумоподавлением, но Елена давно отказалась от них. Она хотела слышать «Музу». Точнее, она хотела слышать то, что скрывается за её голосом.

Елена Громова, ведущий архитектор нейросети «Муза», сидела в главной аппаратной одна. Аппаратная представляла собой круглый зал на третьем, самом защищённом уровне дата-центра. Стены здесь были не бетонными, а стеклянными, но стекло это было особым — с напылением из оксида индия, превращавшим его в зеркало для любого излучения. В центре зала располагался главный интерфейс: огромный, изогнутый, как сегмент сферы, голографический экран, на который проецировались данные о состоянии нейросети. В обычные часы экран светился мягким голубым, и по нему бежали строки кода, графики нагрузки, схемы кластеров. Но сейчас, глубокой ночью, экран был тёмным, и только в его центре пульсировала одна-единственная точка — зелёный маркер, обозначавший, что ядро «Музы» активно.

Елене было тридцать семь лет. У неё были короткие тёмные волосы, которые она стригла сама, не доверяя парикмахерам, и глаза цвета стали — того самого оттенка, который получается, если долго смотреть на экран монитора в тёмной комнате. Она носила белый лабораторный халат поверх чёрной водолазки, и в этом халате, в этом круглом стеклянном зале, под этот неумолчный гул она казалась жрицей какого-то нового, техногенного культа. Впрочем, она сама иногда думала о себе именно так — с той лишь разницей, что жрецы древности верили в своих богов, а она свою богиню создавала.