Глава 1. Операция начинается

16 июля 2022.

Суббота.

Москва.

– Взгляни, вот здесь, – молодой парень тычет пальцем в карту на экране монитора, – наши агенты видели ее в последний раз. После она исчезла. Были предположения, что она просто изменила внешность, однако потом появились дополнительные сведения из одной клиники пластической хирургии, где, возможно, наша подозреваемая сделала операцию по смене личности. Наш испанский агент добыл некоторую информацию об очень подозрительной девушке-клиентке, которая просила своего врача сохранить анонимность, заплатила ему кругленькую сумму. – На этом моменте молодой человек теряет всю свою деловитость и усмехается. – Но ты же знаешь, наши агенты – лучшие из лучших. Им не составляет труда выяснить этот пустяк.

– Продолжай, – просит второй парень, вальяжно располагаясь в кресле и закинув ноги на журнальный столик.

– Смотри, сейчас она в Испании. Но по последним данным, готовится ее возвращение на родину. Она прилетает завтра ночным рейсом, в 0:55. Там мы ее и…

– Откуда такие сведения? – прерывает его собеседник. – Неужели наши агенты и здесь преуспели?

– Разумеется. Они работают днем и ночью, лишь бы поймать эту тварь. – На последнем слове его лицо искажается злобой. – Пора бы уже. Сколько можно за ней гнаться, верно?

Вопрос остается без ответа. Человек в кресле лишь неопределенно хмыкает и, задумавшись, трет щетину.

– Итак, у нас есть меньше суток, чтобы подготовиться. Ты как? Готов?

Мужчина на глазах коллеги преображается, взгляд тяжелеет, кулаки на подлокотниках медленно сжимаются, и напряженное молчание разбивается его холодным:

– А разве у меня есть выбор?

Глава 2. Сердце плачет, на лице камень

Месяцем ранее.

11 июня 2022.

Суббота.

Мадрид.

– Снято! Перерыв пятнадцать минут! – раздается долгожданный голос режиссера, и я, в одну секунду сорвав с лица впервые за период съемок так сильно претившую маску позитивной и дерзкой байкерши, срываюсь с места.

Налетев на коллегу по съемкам, исполняющую роль моей злобной сводной сестры и соперницы в любовной истории, слышу очередные вполне искренние, но невнятные в силу скромного и кроткого характера девушки соболезнования, игнорирую и ее, и экранного бойфренда, которого уже видеть не могу, ибо сцену поцелуя с ним пришлось переснимать раз десять, если не больше.

Не обращаю внимания и на остальных "родных и близких", стоящих за кадром, уже переодетые и с новой укладкой, изображающей идеальную небрежность и наличие приличного вкуса. Выбегаю с площадки и на ходу одним нетерпеливым движением стягиваю с шеи душащую кричащую бандану, та улетает с ветром, однако кто-то из съемочной группы успевает поймать платок и спасти ценный экземпляр – ручная работа, над которым корпел один из лучших дизайнеров страны. Я же, подхватив подол своей пышной фатиновой юбки в стиле панк-рок, сжав многослойную ткань в кулак, а после сцапав пальцами замочный ползунок, раскраиваю зло молнию черной кожаной косухи, принимая на грудь встречный ветер, проношусь мимо своего озабоченного последними событиями менеджера, который совершенно точно хочет что-то мне сказать, и я подозреваю, что это может быть, но я не хочу никого ни слышать, ни видеть.

Прячусь ото всех в трейлере, закрываюсь на ключ, который, не выдержав моего напора, летит куда-то вниз и моментально мной забывается. Как-то не до неодушевленного куска металла мне сейчас, я просто падаю на стул перед зеркалом, секунды три с потерянным видом озираюсь по сторонам, понятия не имея, что должна делать и куда деть пришедшие в суетливое движение руки, в какой-то момент принявшиеся переставлять флаконы с духами и косметические баночки перед собой на столе. Застываю, смотрю в свое идеальное отражение с боевым раскрасом и роняю голову на столик, не в силах сдержать слезы.

– Мама!.. – боль вырывается наружу глухим рыданием.

Проходит время, минута, две – на плечо ложится ладонь Гуга, и я свою злую безысходность, горе вымещаю на том, кто воспользовался вторым ключом и так безрассудно нарушил мое уединение. Минуты, отведенные скорби.

– Сколько раз я тебе говорила, не подкрадывайся ко мне со спины! Не трогай меня и не приближайся ближе одного метра! Личное пространство, Гуга! Личное пространство. Мне повторить? – Я поднимаю сведенные в недовольстве брови, а он лишь примирительно, отрикошетив мое вспыльчивое замечание от своего мягкого и всепрощающего сердца, улыбается, чуть приподняв уголки толстых губ. Глаза его, синие на фоне темной кожи, говорят о сочувствии и полном понимании, сопереживают мне.

Разумеется, этот мужчина знает, каково мне сейчас, как гадко и пусто внутри, где-то в области сердца образовалась дыра с размером с вселенную – это случилось десять минут назад, ровно двумя дублями ранее, когда Гуга, мой менеджер и личный помощник, сообщил мне самую страшную весть, которая только может случиться в жизни человека. Всего каких-то несколько минут назад я навсегда потеряла свою мать. Ее не стало – она летела рейсом "Лондон – Мадрид" и разбилась на пути домой.

– Я вызвал твоего водителя, моя дорогая. Он ждет тебя снаружи. – Погладив меня по плечу, менеджер отходит на оговоренные сто сантиметров, плечом опершись о раму зеркала, добавляет кое-что не совсем приятное:

– Я понимаю твои чувства, прекрасно знаю, каково это терять единственного родного человека в столь юном возрасте. Можешь на меня положиться, я всё устрою, и тебе не о чем будет беспокоиться. Похороны на мне. И Марко я скажу, чтобы дал тебе несколько выходных.

Тыльной стороной кисти яростно, в какой-то степени даже ненавидя себя за слабость, стираю слезу с щеки и отворачиваюсь к прямоугольному зеркалу со световыми лампами по периметру, делаю глубокий вдох, поднимаю руки, убираю обветренные волосы со лба, запустив пальцы в прическу и зачесав ими словно гребнем передние пряди назад, делаю еще один не менее тяжелый вздох, прежде чем недрогнувшим, почти холодным голосом спросить у Гуга об изменениях в моем расписании.

– Думаешь, Марко отпустит?

– Твоя мать была продюсером его проекта. Конечно же, он даст тебе пару дней.

– Съемки встанут.

– Обойдутся без тебя, – как можно беззаботнее отзывается мужчина.

– Без главной героини? – недоверчиво переспрашиваю, дернув уголком ярко накрашенных губ.

На моем лице против воли возобновляется тихий водопад. Бесшумно глотаю тугой ком в горле и снова тру мокрые щеки, не позволяя себе рыдать и давать эмоциям власть над сознанием.

– Ничего, – качнув подбородком, заверяет он, – поснимают другие сцены. Те, в которых ты не задействована. Я обо всём договорюсь, а ты иди… попрощайся с Викой. Я присоединюсь к тебе позже.

Последние слова дались ему с трудом. Немудрено, Гуга был "тайно" влюблен в мою мать, и она это знала, однако взаимностью мужчине не отвечала. Нет, вернее не так – мама делала вид, что не замечает особого к ней отношения. Ненавязчивого, но романтически великодушного.

– Гуга, прости. – Я прикрываю веки, силясь контролировать свои дрожащие ресницы, не расклеиться на глазах у съемочной группы: мне еще проходить мимо них уходя и с достоинством и стойкостью духа сесть в свою машину.

Ее с минуты на минуту пригонит Фредо, мой итальянский водитель, с которым я регулярно вела познавательные беседы, исключительно в учебных целях – мой итальянский хромает, не дотягивает до свободного профессионального, а в ближайшем будущем он мне необходим как воздух.

Ах да, нужно отменить также уроки с репетитором, с которым я ко всему прочему усиленно занимаюсь. Забежать в студию и забрать ноты у Пабло. Перенести дату звукозаписи, отменить съемки рекламы, отказаться от пятничного вечернего дефиле в "Модном доме" в роли приглашенной модели и вернуть им коллекционные туфли – главное достижение этого года и гордость модельера Педро Мальборо, их создавшего; непревзойденный эксклюзив летней коллекции и – моя ускользнувшая любовь с первого взгляда; всего-то разочек-два должна была пройтись по подиуму и с радостью свалить с мероприятия, прихватив свой джекпот: по условиям сделки туфли навсегда стали бы моими – не судьба. А еще мотоцикл забрать с вчерашнего аукциона, влюбилась и заплатила за эту спортивную "машину" кучу денег. Да и к доктору мне назначено именно сегодня.

Господи, я, наверное, сойду с ума.

Несомненно, худший день в моей жизни.

В конце концов, все свои дела, звонки и личные встречи я поручаю менеджеру, привожу личико в порядок и с сухим лицом сажусь в автомобиль, напрочь игнорируя сочувствующих моему горю коллег по площадке.

– Мои соболезнования, сеньорита Софи, – произносит Фредо угрюмо на своем родном языке, непривычно сдержанно и немногословно, не оборачиваясь, лишь ловя мой потускневший взгляд в зеркале.

В салоне становится душно, и я опускаю стекло, впуская свободный ветер, что в ту же секунду незримо разрывает собой пространство между водительским креслом и задним сиденьем автомобиля. Так спокойнее. Легче.

– Благодарю, – отвечаю на итальянском, а потом задумчиво добавляю, не переходя на испанский: – Знаешь, это больно, терять кого-то настолько близкого. Учитывая, что этот кто-то – единственный человек, на которого можно было положиться. Кого всегда было страшно потерять. И кто мог меня просто обнять.

"Хоть изредка, – добавляю в мыслях. – В те редкие моменты, когда мать переставала быть холодной и неприступной, когда смягчалась, то ли забывала "держать лицо", то ли время от времени, отложив вечные дела, вспоминала обо мне как о живой, эмоциональной, психологически уязвимой личности. Выжимала из себя всю свою скупую нежность до суха, до следующего раза, который наступал нескоро. Намеренно выражала любовь, руководствуясь материнской обязанностью перед родной дочерью? Жаль, я так ее и не разгадала, эту женщину, свою скрытную и сильную духом мать. А ведь когда-то всё было… иначе, она была ранимой и слабой, она была мне ближе, я чувствовала ее любовь всякий раз, когда она смотрела на меня, обнимала…"

Он понимает, о чем я, и тем не менее говорит банальную вещь:

– Она же ваша мама, – с грустной улыбкой водитель снова заглядывает в зеркало, но я отвожу глаза и смотрю на город.

– А ты терял кого-нибудь? – любопытство побеждает разум, и минутой позже я смотрю Фредо в затылок, боясь глянуть в отражение мужских глаз.

Обычно с водителем я не так вежлива и добра. Этому есть веская причина, по крайней мере, веская для меня, но конкретно этот мужчина ни в чем передо мной не провинился, Фредо мне не в чем упрекнуть, что не мешает мне время от времени это делать вопреки логическим доводам. Это сложно, потому отложу этот поток дурных мыслей на другой день, более уравновешенный.

– К счастью, нет.

Счастливчик.

– Это хорошо. – Молчание. – Как думаешь, ее тело уже доставили?

– Думаю, нет, сеньорита Софи, – громко вздохнув, отвечает мой водитель. – Может, остановимся, и я куплю вам воды? Или желаете перекусить? Вы с утра ничего не ели.

Наверное, проходят минуты две, прежде чем я подаю голос, смотрю на часы.

– Поедем в больницу. У меня запись на четыре часа.

– Как скажете.

Фредо, вероятно, расстроился, ведь я проигнорировала его заботу. Но правда в том, что сейчас я не могу думать о еде, подозреваю, кусок в горло не полезет.

– Поедем в больницу, – зачем-то повторяю я, – там и купишь мне что-нибудь попить.

– Конечно.

И снова его грустная, подбадривающая улыбка отображается в зеркале, я отворачиваюсь к окну.