Толлундский человек умер не естественной смертью и, как мы знаем, не был кремирован. Его похоронили вдалеке от поселений – в области, которую незадолго до этого разрабатывали для добычи торфа. У нас нет сомнений в том, насколько ценилось это топливо у его сородичей. Средние температуры тогда были ниже на 2–3 градуса по Цельсию, чем в сегодняшней Дании, а ведь даже в наши дни зимними ночами столбик термометра может опускаться до отметки в -10 градусов. Также топливо было необходимо этим людям, чтобы готовить каши из различных зерен. Благодаря содержимому желудков болотных людей и другим источникам нам известно, что именно таким был их рацион. В те времена люди преклонялись перед болотами. Не земля, не вода, а нечто среднее, окутанное ореолом тайны. Вряд ли Толлундский человек рассматривал бы болото в качестве спокойного места для последнего приюта. Мои слова звучат сухо и мрачно, и мне так жаль, что я не обладаю умением быстро и элегантно переходить к главному, к тому, что я пытаюсь до Вас донести. По моим представлениям, Толлундского человека принесли в жертву, чтобы умилостивить некие силы, дарующие торф.

Но вернемся к вопросу визита в музей, который Вы так долго откладывали. В письме Вы упоминаете мужа и детей. Если Вам не хочется путешествовать в одиночку, может быть, к Вам присоединится кто-то из членов Вашей семьи? У меня самого есть дети (жена, увы, уже не с нами), и они обычно делают вместе со мной то, что мне не хотелось бы делать одному. Потакают мне, кажется, так правильно говорится. Я с большой радостью проведу Вас по музею, если Вы найдете способ до него добраться.

С уважением,

Андерс Ларсен, куратор

Бери-Сент-Эдмундс

9 февраля

Уважаемый мистер Ларсен,

Вы так добры, что продолжаете мне писать. Я вижу в этом одно из преимуществ старения: люди чаще проявляют доброту. То поднимают оброненную мной вещь, то терпеливо ждут, стоя за мной в очереди, пока я снимаю перчатки, чтобы открыть кошелек и расплатиться за покупки. Но Вы меня даже не видите. Вы добры просто к незнакомой корреспондентке. Спасибо Вам за это. Кроме того, Вы просветили меня по некоторым вопросам, и теперь мне стыдно. Я всю жизнь прожила на этой земле и, оказывается, никогда до конца не понимала ее природу, подмечая только самые поверхностные характеристики: какая она вязкая и блеклая, как хорошо растет на ней малина и как плохо – рододендроны. Я никогда не бывала на раскопках поселений железного века, но теперь собираюсь. Честно. Уже отметила в календаре относительно свободный день и твердо намерена их посетить.

Вы так много знаете о тех, кто жил задолго до нашего рождения в обстоятельствах, невообразимо отличающихся от привычных нам. О тех, кто оставил после себя так мало, что каждая мелочь предельно важна. Зная все это, неужели Вы не мучаетесь от собственной незначительности? Жаль, что в английском нет способа задать этот вопрос как-нибудь безлично, чтоб не звучало так, будто я называю незначительным конкретно вас. Вас, Андерса Ларсена, куратора Силькеборгского музея. Хотя на самом деле я пытаюсь понять, не кажется ли совершенно ничтожной собственная жизнь любому, кто обладает такими глубокими познаниями, как Вы (на этот раз подразумевая именно Вас)?

Вы пишете, что смерть Беллы огорчила меня. Это так. Я все еще скучаю по ней и оплакиваю ее потерю, но, знаете, она исчезла бесследно – ее кремировали, как, по вашим словам, и всех современников Толлундского человека, а прах развеяли по ветру. От Беллы не осталось и следа. Чего нельзя сказать о болотных людях, которые словно недавно расстались с жизнью, а по виду и вовсе не расстались. Они покоятся на всеобщем обозрении, наглядно демонстрируя, что когда-то существовали, жили на земле.

Кажется, я окончательно потеряла нить рассуждений, так что лучше закончу письмо.

С наилучшими пожеланиями,

Тина Хопгуд

Силькеборг

21 февраля

Уважаемая миссис Хопгуд,

не стоит прекращать писать мне. Ваши письма заставляют меня задуматься, и мне это очень нравится, так что, пожалуйста, пишите еще. В частности, сейчас я много думаю о том, что создает историю, ту часть истории, что является объектом моих научных изысканий. Что остается в истории? От чего зависит, что именно в ней останется?

Прежде всего на ум приходит жестокость. Толлундский человек и другие болотные люди умерли насильственной смертью. Если бы не насилие, их тела предали бы огню, как и тела остальных их современников. Кроме того, если задуматься, какие именно артефакты их времен сохранились до наших дней, становится понятно, что очень часто это вещи, так или иначе связанные с убийством. Вероятно, поэтому мы (и лично я, как Вы совершенно верно предположили) чувствуем себя такими незначительными. Все из-за того, что мы не живем в рамках насилия и жестокости и скорее всего не от него погибнем. Не так уж это и плохо. Я с радостью принимаю свою маловажность в обмен на спокойную и мирную жизнь.

Во вторую очередь я подумал о красоте. Некоторые из сохранившихся предметов вполне обыденны и дошли до нас разве что по случайности. Но большинство этих реликвий красивы. Их положили в могилы, потому что они лучшие в своем роде. Другие объекты сохранились потому, что обладают религиозной ценностью, их создавали в качестве подношения богам, а значит, с особым вниманием к эстетике.

В сохранении эстетических объектов есть большой смысл, который, на мой взгляд, распространяется за пределы чисто вещественной привлекательности. Эти объекты имеют смысл для тех, кто смотрит на них и держит в руках после того, как их создатели и владельцы ушли в мир иной. На такие мысли меня наводит не только наблюдение за посетителями музея, которые рассматривают ожерелье или амулет плодородия, и чувства, которые рождаются во мне в эти моменты. Когда умерла моя жена, она оставила мне браслет, который мы вместе купили во время медового месяца в Венеции. Простой серебряный обруч с утонченным орнаментом, выгравированным вдоль всей поверхности. Такую вещь хочется постоянно крутить в руках, трогать, пристально изучать, чтобы в полной мере понять ее красоту. Я изучаю этот браслет и теперь, когда жены нет рядом, потому что у меня не осталось на земле места, куда можно пойти, убеждая себя, что там я стану к ней ближе. Ни могилы, ни урны, ни даже места, где был развеян прах. Поэтому я смотрю на этот браслет как на связующее звено между нами, пусть мы и разлучены навеки. Я рассказываю Вам об этом только для того, чтобы подкрепить свою теорию красоты. Нет никакой определенной причины, почему я не выбрал в качестве такого связующего амулета ее расческу, перчатку, брелок, любую вещь, до которой она при жизни дотрагивалась тысячи раз. Но браслет красив, а все эти вещи – нет.

Простите, что допускаю в нашей переписке такую откровенность.

С уважением,

Андерс Ларсен

Бери-Сент-Эдмундс

6 марта

Уважаемый мистер Ларсен,

не стоит извиняться. Я первой начала писать Вам очень личные вещи. И мне тоже нравится задумываться о разном, так что я продолжу писать письма в надежде, что Вы ответите. Но если решите не отвечать, я не обижусь.

Не могу согласиться с Вами по поводу жестокости. Я постоянно наблюдаю физическую расправу, и это не возвеличивает, а унижает. Разумеется, у меня на ферме регулярно убивают и увечат животных, а не людей, но от этого жестокость не перестает быть жестокостью.

Когда я только вышла замуж, свиней забивали прямо на ферме. Занимался этим муж хозяйки местного паба. Он напоминал паука: короткое округлое тело, длинные руки и ноги. Он годами носил тяжелые бочки в подвал и из подвала, таскал животных и туши, и эти годы пригнули его к земле. У него не было зубов, от него пахло кровью, помоями и потом. Если кто и жил за счет собственной жестокости, так это он. Теперь того мясника уже нет, и если я назову его имя в деревенской лавке, его вспомнят только после паузы или не вспомнят вовсе.

Свиней забивали в отдельном загоне недалеко от хлева. Я полагаю, Вам вряд ли когда-нибудь приходилось иметь дело с живой свиньей. Эти животные очень умны, но притом совершенно беспомощны. Свиньей до смешного легко управлять, достаточно приставить доски с обеих сторон головы – и веди ее куда хочешь. Их зрение очень ограничено, свиньи видят только то, что находится прямо перед ними, мир буквально перестает существовать для них, если они его не видят. В английском есть выражение: «идет как ягненок на заклание». Так говорят про наивного и простодушного человека, которого обманом можно довести до верной погибели. Мне всегда казалось, что в этой фразе логичнее смотрелось бы сравнение со свиньей, потому что ягнят гораздо труднее загнать на бойню, чем свиней.

Интересно, таким ли способом подвели к месту казни Толлундского человека. Я смотрю на его лицо (конечно, только на фотографиях) и представляю себе, как он, словно свинья, позволяет вести себя к болоту с веревкой на шее, беспокоясь только о том, чтобы идти прямо вперед. Как Вы думаете, был ли там, у болота, палач? Человек, которого избрали (или он вызвался сам) принести в жертву богам другого человека – которого так же избрали (или он так же вызвался сам)? Знаю, знаю, Вы работаете только с фактами, основанными на твердых доказательствах. Вас там не было. Никто из присутствовавших на месте никак не зафиксировал это событие, тогда как мы можем знать точно?

Я бы сказала, что дело здесь не в жестокости, а в жертвенности. Возьмем, например, святых. Пожертвовав собой во имя веры, они продолжают жить на земле и много столетий спустя: в церковных календарях, в картинах и скульптурах каждой галереи, на открытках, увековеченные в названиях церквей, улиц, площадей, зданий. Разумеется, жертва должна быть оправдана, как в случае со святыми и Толлундским человеком, учитывая времена, в которые они жили. Они принесли себя в жертву ради чего-то большего, чем их собственная жизнь.

Я чувствую, что тоже положила свою жизнь на жертвенный алтарь, но ради чего? Во-первых, во имя общества, своих родителей и их сверстников, чье давление не позволило мне прервать беременность или решиться на участь матери-одиночки. Во-вторых, я пожертвовала собой ради фермы. Эдвард – так зовут моего мужа – вполне доволен жизнью, пока у него есть земля, урожай, рогатый скот и сезонные работы. Я не такая, но сезоны сменяются так беспощадно и приносят за собой так много забот, что мне никуда не деться. Я принесла себя в жертву так давно, такой юной, и на осознание своего положения у меня ушло столько лет, что я уже не могу сказать точно, чем именно пожертвовала. Что приносило бы мне такое же удовлетворение, с которым Эдвард встречает каждый новый день? Возможно, могло хватить и поездки в Данию. Но пустота моей жизни так велика, что ее невозможно заполнить, сделав один, такой незначительный, шаг.

Не хочу, чтобы Вам показалось, будто я жалею себя. Это не так. У меня в жизни были радостные моменты. Нам с Эдвардом бывало хорошо вместе, и теперь мы гармонично движемся к спокойной старости. У меня есть дети и внуки, они дарят мне много счастья. И все же, что именно я безвозвратно утратила, лишив себя возможности выбирать еще в ранней юности?

Только что я подняла глаза от страницы и увидела в окно, как моя младшая внучка, которой еще нет и трех лет, бежит по двору, останавливается у решетки канализации и просовывает сквозь нее перчатку. Она в том возрасте, когда приседать так же легко, как садиться на стул (я такого времени в своей жизни уже даже и не помню), ей почти удается уронить перчатку вниз, когда во дворе появляется ее папа, мой сын Тэм, и подхватывает дочку на руки. Он вытирает ее ручки о свой комбинезон и уносит. Она визжит, как свинка. Эта сцена вызвала у меня улыбку, и на секунду я почувствовала себя счастливой.

Но расскажите о своей жене. Мне хотелось бы знать, почему от нее не осталось ни могилы, ни урны, ни даже праха.

С наилучшими пожеланиями,

Тина Хопгуд

Силькеборг

21 марта

Уважаемая миссис Хопгуд,

мне непросто рассказать, почему от моей жены не осталось ни могилы, ни урны, ни праха, и я, с Вашего позволения, оставлю эту историю до более позднего письма, если, конечно, Вы продолжите мне писать, на что я искренне надеюсь, или даже до Вашего приезда в Силькеборгский музей, когда мы сможем поговорить друг с другом лично. Я могу видеть Толлундского человека каждый день, если пожелаю, и, как и Вас, меня каждый раз очень трогает его умиротворенный вид. Вам необходимо приехать и увидеть его своими глазами.

Ваше последнее письмо заставило меня задуматься, какой разной жизнью мы живем. Здесь потребуются некоторые пояснения, ведь с первого взгляда наш жизненный опыт может показаться очень схожим: и Вы, и я родились в послевоенном мире и не знали других времен, кроме мирных; мы оба вступили в брак и стали родителями; ни одному из нас не приходилось испытывать объективных материальных трудностей. Однако свою жизнь я полностью посвятил прошлому, мелким предметам, рукотворным и неизменным. Когда я просыпаюсь посреди ночи в сомнениях, не упустил ли я все шансы в жизни, не стоило ли мне распорядиться своим временем и талантами как-то иначе, меня часто разбирает ужас от того, насколько малы изучаемые мной артефакты и насколько огромно то, что за ними стоит, насколько слабо оно поддается человеческому пониманию.

Вы же живете в просторном мире природы, где все постоянно меняется. Я имею в виду времена года, почву, виды работ на земле (посевная, уход за растениями, сбор урожая), циклы половой активности скота и их результаты. Интересно, просыпаясь ночью, Вы так же ужасаетесь, как велико то, с чем Вам приходится иметь дело день ото дня? Или все это стало для Вас обыденностью и Вы уже не испытываете страха?

Просыпаетесь ли Вы в ужасе посреди ночи? Думаю, в какой-то момент жизни это происходит с каждым. Моя жена, когда еще была жива, часто просыпалась, и я тоже просыпался, чтобы ее утешить. Рядом с ней никогда не было скучно, таким неординарным человеком была моя жена. Когда мы разговаривали о страхах и мечтах, мне казалось, что я соприкасаюсь с той ее частью, которая в другое время мне недоступна. Теперь ее нет рядом, и мне не с кем больше поговорить о таких вещах.

Заканчиваю письмо, как обычно, извинениями. Вы не для того начали эту переписку, чтобы читать о моих взглядах на вещи такие масштабные, что вряд ли мне удалось бы раскрывать их в полной мере, даже если бы я так хорошо владел английским языком, как Вы.

С наилучшими пожеланиями,

Андерс Ларсен

Бери-Сент-Эдмундс

2 апреля

Уважаемый мистер Ларсен,

Вы ошибаетесь. Я начала эту переписку, потому что меня саму мучают те же мысли, которые Вы так лаконично (и на прекрасном английском) изложили в своем последнем письме. Но я повременю с реакцией, как Вы отложили на будущее историю своей жены, потому что хочу кое о чем рассказать Вам. Я отправилась в путешествие. Я обещала себе посетить поселение железного века в Восточной Англии и сдержала обещание. В тот самый день, который обвела кружочком в календаре. Вы спросите, чем тут особенно хвастаться? Выбрала день для поездки и совершила ее именно в этот день. Для меня же это настоящее достижение. У меня есть представление о том, как другие справляются с жизненными задачами. Их жизни – как набор разных ящиков, расставленных впритык друг к другу (в процессе письма я понимаю, что это похоже на детали лего, хотя в моей фантазии эти блоки скорее сделаны вручную, они не такие технологичные и красочные). И вот люди переходят от ящика к ящику, полностью контролируя этот процесс, ни на минуту не сомневаясь, в какой момент пора закрыть один ящик и перейти к следующему. Моя же жизнь скорее напоминает дрова. Дрова, сваленные в кучу как попало.

В общем, я отправилась в городище железного века Уорхэм Кемп. Это примерно в пятидесяти милях от моего дома, и я решила поехать на машине. Я предварительно изучила расписание автобусов, потому что люблю, когда путешествие ощущается как настоящее приключение, а не как обычная поездка по магазинам, но быстро поняла, что мою шаткую конструкцию из дров будет просто невозможно сложить в аккуратную поленницу, если я хочу так надолго покинуть дом в заранее определенное время. К тому моменту, когда я приготовила завтрак, накормила кур, собрала яйца и приготовила обед, автобус давно ушел. Поэтому я поехала на машине. Я собиралась сразу излить на бумагу все свои впечатления от посещения Уорхэм Кемпа, которые затопили мое сознание и жаждут выхода, но сдержусь и расскажу все по порядку, чтобы Вы узнавали подробности по мере их появления, как и я сама.

День выдался чудесный: ветер и мороз покусывали щеки, на ясном небе блестело солнце. Всю дорогу оно беспокоило меня, слепило глаза, и мне постоянно приходилось поправлять защитный козырек. Я не из тех женщин, у кого есть солнечные очки (впрочем, подозреваю, Вы и сами уже догадались). Нет у меня и навигатора, но я запомнила названия местечек, которые мне предстояло посетить по пути в Уорхэм: Тетфорд, Суоффхем, Литл-Уолсингем, – и без труда добралась до места.

Я припарковала машину в деревне. Указателей там не было, но из соседнего дома вышла женщина, и сначала я подумала, что она собирается отругать меня за то, что я оставила там машину. Эдвард и Тэм, мой муж и старший сын, настороженно относятся ко всем, кто претендует хотя бы на дюйм нашего участка в четыре сотни акров. Дорожки следов на земле воспринимаются ими как личное оскорбление, оба до буквы знают законы и правила и в курсе того, что можно, а что нельзя делать в их владениях. Поэтому я и подумала: женщина идет в мою сторону, чтобы сообщить, что имеет полное право наслаждаться видом из сада без моей машины, торчащей на переднем плане.

– Ничего, если я оставлю здесь машину? – спросила я.

– Конечно, – ответила женщина. – Никаких проблем.

И она принялась подрезать розы, для чего, очевидно, и вышла из дома. Я спросила, как пройти к Уорхэм Кемпу. Она махнула секатором в нужном направлении и сказала, что, если я интересуюсь древними земляными сооружениями, она советует осмотреть еще и могильный холм Фиддлерс Хилл Бэрроу.

– В обоих местах ничего особенного, только небольшие холмы, покрытые травой, – сказала женщина. – Но и там, и там очень красиво, а сегодня такая хорошая погода.