Мне не хотелось оставаться до пробуждения моих друзей. Неслышно я вышла на улицу. Огибая прямоугольные серые столбы зданий, свернула на шумный главный перекресток, чтобы прямо по нему дойти до подземелья скоростных и переполненных людьми поездов.

«К себе в комнату, в комнату. Ни с кем не говорить, никого не видеть и не слышать, – непрерывно твердила я себе под нос. – И зачем только я курила эту дрянь?»

Резкий шум проезжающих мимо машин обрывал мысли, он будто сдавливал виски двумя крепкими ладонями и с грохотом падал прямо у моих ног. Ступни становились ватными при каждом касании асфальта. Сердце непрерывно отбивало чечетку, словно соревнуясь с гулом толпы вокруг, которая разноцветной змеей оплетала меня со всех сторон.

«Нет-нет, я не спущусь в метро. Там еще больше шума и завязанных в узлы людей. Прочь, прочь от этого гула…»

Ноги понесли меня в сторону более тихих улиц. Глаза едва успевали читать надписи на вывесках, а голова – выстраивать к ним логические цепочки: «кофейня – люди, шум», «магазин – люди, шум», «ресторан – люди, шум», «вновь магазин – люди, шум», «галерея современного искусства – картины»… Галерея? Там точно должно быть тихо. Мне нужно полчаса, только чтобы успокоиться и прийти в себя.

Я машинально открыла тяжелую деревянную дверь, взяла билет и растворилась в са́мом эпицентре молчаливых стен Нью-Йорка. Первый зал меня встретил персиковыми оттенками, все картины из желто-янтарных мазков стремились в правый угол. И это современное искусство? Что же в этом особенного? Так же все могут! Следующий зал – новые цвета: картины перетекали от белого оттенка в красные; в чистое молоко разливались то розовые, то лиловые, то амарантовые, а то и алые, и темно-бордовые тона.

Буйство красок продолжало сильнее сдавливать виски. Я быстрее стала переходить из зала в зал, оставляя позади пурпурно-розовые, фиолетовые, малахитовые и кислотные цвета. В смертельной тишине яркие оттенки, не хуже самого сильного шума, старались загнать меня в угол или выгнать наружу.

Я дошла до последнего зала, села на скамейку и просто закрыла глаза руками. Немного успокоившись, я посмотрела вперед. Напротив меня висела огромная картина. Серо-графитовые глыбы, навалившиеся друг на друга, в круговороте стремились в центр рисунка, теряя цвет, становясь темно-серыми, голубыми, светлыми и совсем безликими тонами, пока их не затягивало темно-зеленое бесформенное пятно. Я растворилась в полотне, изучала его от края до края, от угла к углу, но, где бы ни блуждал мой взгляд, центральная часть останавливала меня и заставляла провалиться в бездонный колодец мыслей и не замечать всего, что происходит вокруг.

Но вдруг необычайную тишину прервал мужской голос:

– Интересно, какие мысли посещают такую молодую особу, когда она смотрит на эту картину?

– Наверное, о том, что́ автор хотел сказать своей работой, – не отрывая взгляда от полотна, произнесла я.

– В этой картине абсолютно не важно, что́ хотел сказать автор картины, важно то, что видите в ней вы…

– Хм, ну, у меня все банально. Я вижу армию небоскребов, которые рассыпаны, как грибы, вокруг небольшого оазиса деревьев в крошечном парке. Глядя на эти бетонные джунгли, наконец-то понимаешь, чего не хватает огромному серому мегаполису. Как-то так…

Я посмотрела на мужчину, интересующегося моим мнением. Высокий, в потертых джинсах, в рубашке навыпуск, средних лет. Волосы насквозь проколоты стрелами седины, а в глазах больше пустоты и холода, чем на картине, которую я только что разглядывала.

– Вообще-то, – продолжила я, – думаю, что сама смогла бы написать такую картину, хоть я не художница. Здесь особого таланта не нужно.

– Возможно. Зависит от того, как много времени вы готовы этому посвятить, – заметил незнакомец.

– Неделю, думаю, хватит.

– Тогда это невозможно.

– Почему?

– Подойдите к картине. Видите эти объемные сгустки краски? Каждый на протяжении нескольких месяцев накладывался один на другой. Между ними автор использовал слой горячего воска, который и создает мягкий эффект объемного пространства. Именно благодаря этому эффекту каждая фигура перетекает из одной в другую.

Мужчина жестом показал, чтобы я дотронулась до полотна. Я знала, что в галереях это делать строго запрещено, но пальцы сами уже нащупали толстый слой краски.

– Ничего себе, – произнесла я. – Вы так хорошо разбираетесь в живописи! А я только окончила юридический. Меня зовут Кэтрин.

Я протянула руку. Мужчина осторожно сжал ее.

– Кристиан. Кристиан Смит.

– Приятно. Так почему вы заинтересовались моим мнением о картине?

– Вы смотрели на нее больше двух часов.

– Хм… – задумалась я. – А глаза у меня были открыты или закрыты?

– И так, и так. Я думал, вы знаете: чтобы любоваться картиной, не обязательно все время на нее смотреть. Достаточно запомнить изображение, закрыть глаза, убедиться, что очертания отложились верно, а потом аккуратно накладывать, будто рисуешь, слой за слоем легкие фрагменты. Именно так заинтересовавшая вас работа надолго отложится в памяти.

– Именно так я, кажется, и делала… Мой телефон разрядился. Не подскажете, сколько сейчас?

– Без пятнадцати семь. Вот-вот объявят о закрытии.

И следом за его словами последовало объявление, что часы работы музея подходят к концу, посетителям следует направиться к выходу и их будут рады видеть снова в другой день.

– Видимо, современное искусство действует на меня усыпляюще. В следующий раз приду сюда лет через семьдесят, как соберусь переходить в мир иной, – неудачно попыталась пошутить я.

В проходе зала показалась женщина и жестом позвала моего собеседника. Кристиан еще раз посмотрел мне в глаза:

– Ну что ж, тогда до скорой встречи, лет через семьдесят.

Ниоткуда появились люди, которые спешили к выходу. А я все стояла и смотрела на огромное полотно и почему-то думала о том, сколько все-таки времени было потрачено на работу и как именно между слоями автор накладывал слой горячего воска. А кто, собственно, автор картины?..

Пальцы коснулись лазерной гравировки: «Кристиан Смит».

– Вот черт, как обычно.

* * *

В кампусе было как никогда тихо. Учебный год закончился, все студенты разъехались кто куда. Каждое лето после учебы я уезжала домой к маме. А в этом году впервые не взяла билеты заранее, хотя и знала, что здесь оставаться в это время уже нельзя. Я просто решила действовать по ситуации, жить одним днем, как делала Энни.

Лифт издал короткий сигнал. Пятый этаж, дверь напротив лифта. Я вставила ключ, чтобы открыть дверь. Но она была не заперта.

– Энн, это ты здесь?

Энни лежала на кровати вся в слезах.

– Господи, Энн, что случилось?

Она не отвечала. Я села рядом, стала гладить ее золотистые и мягкие, как шелк, волосы и ждала, когда она заговорит первой.

– Кэт, ты знала? – не поворачиваясь, куда-то в подушку произнесла Энн.

– Что знала?

– Да то, что Мэтт уезжает!

Я сжала губы. Я ждала этой минуты, но не думала, что он скажет ей уже сегодня. Месяц назад он ко мне подошел после пары и рассказал, что отец отправляет его летом в Лондон проходить практику в юридической конторе своего друга.

– Здорово, Мэтт! Видишь, ты раньше всех из нас нашел работу, ну или она тебя, – искренне порадовалась я за него и совсем не подумала, как отреагирует Энни.

– Кэт, только не говори Энн, пожалуйста. Ты же ее знаешь. Мне еще слова надо правильные подобрать.

Теперь я поняла, чего опасался Мэтт.

– Так ты знала? – всхлипывая, кричала Энн.

– Да, знала. Он рассказал мне.

– Когда?

– В прошлом месяце.

Энни схватилась за волосы и выдавила что-то наподобие рева, вскочила с кровати и принялась переодеваться.

– Но он вернется, Энн, это же временно! Вы снова будете вместе. А после такой практики его возьмут на работу куда угодно. Так лучше для вас двоих! Энни, он ведь мужчина, и отец правильно делает, что дает ему шанс реализоваться. Как он откроет фирму, если не наберется опыта?

Я пыталась выстроить самую логическую цепочку убеждений. Но мои слова звучали неуверенно. Я будто успокаивала не Энн, а себя, потому что глубоко внутри тоже знала, что Мэтт так скоро не вернется.

– Если бы ты рассказала мне правду раньше, все было бы по-другому. Он бы остался или взял меня с собой!

Энн злобно взглянула на мое растерянное лицо и, хлопнув дверью, ушла.

Она не вернулась ни ночью, ни под утро. Сперва это особо меня не напугало, но на следующий день все повторилось. На третий я позвонила Мэтту, абонент был недоступен. Дэн на мои вопросы, все ли нормально с Энн, убедил, чтобы я не беспокоилась, мол, она объявится сама, что, собственно, и произошло.

На четвертые сутки ночью меня разбудил телефон.

– Кэт? Кэтти, проснись. Это Энн. Пожалуйста, срочно приезжай, ты мне очень-очень нужна. Вызови такси. Я пришлю адрес.

– Энни? Что случилось?

– Расскажу, садится батарея. Я жду тебя.

Связь оборвалась. Через секунду пришло сообщение с адресом, а телефон Энни больше не отвечал. Я мигом влезла в черный спортивный костюм и побежала навстречу такси, которое успела вызвать буквально на бегу.

Через полчаса мы подъехали к освещенному высотному зданию на центральной улице. Телефон Энн так же был недоступен. И где мне ее искать?

– Можете подождать десять минут, пока я встречу подругу?

– Сперва заплати, – бесцеремонно ответил водитель.

Я оплатила поездку и обогнула дом. Закрытые кафе, магазины, сверху офисы. Энни нигде не было. Что же мне делать?

Я посмотрела в сторону такси и заметила, что рядом с ним уже стоит какой-то мужчина.

– Привет. Ты Кэтрин?

– Да.

– Я Джон. Тебя ждет Энн. Я оплачу такси.

– Я уже оплатила.

– Тогда окей.

– С ней что-то произошло?

– Ты лучше знаешь свою подружку. Пойдем.

– Что за тайны?

Ответа не последовало.

Мы молча перешли улицу и свернули во двор. Я терпеть не могла темные, неосвещенные улицы и, если бы не чертов звонок, раз десять бы подумала, прежде чем шагнуть в мрачный квартал с неразговорчивым неизвестным типом.

Мужчина ускорил шаг.

– Эй, подожди! Ты меня далеко вести собрался?

– Уже пришли.

Мы завернули за угол и подошли к подъезду, у которого дежурили два бугая.

«По-моему, я должна бежать…» – только подумала я, как Джон повернулся и крепко взял меня за запястье.

Он тихо произнес: «Молчи и улыбайся». За пару секунд я представила жуткие сцены, как меня насилуют трое мужиков, но не сдвинулась с места. Просто стояла как вкопанная, пытаясь успокоить дыхание под прыгающие удары сердца.

Мы зашли внутрь, и я сразу вздохнула с облегчением. Травянисто-кедровый запах сигар вдали синего узкого коридора смешался с розово-красными огнями, а там, в глубине, было полно народу и играла музыка. Это была закрытая вечеринка, и контингент здесь отдыхал явно не из простых.

Джон повел меня в отдельную, огороженную ото всех зону. На столе красовались экзотические фрукты, названия которых я даже не знала, закуски, коктейли, бутылка «Чиваса», несколько видов шампанского и вина́, горящая сигара в пепельнице.

– А-а-а! Кэтти! Как хорошо, что ты приехала. Здесь сейчас будет настоящая жара!

Из толпы показалась Энн с парнем модельной внешности в блестящем бирюзовом пиджаке. Она кинулась на меня с объятиями.

– Энн, ты что, охренела? Я думала, с тобой что-то случилось! Ты зачем меня сюда позвала?

– Кэт, ну не сердись. Я тебя разбудила, так это того стоило! – шмыгнув носом, подмигнула Энни.

– Ты ненормальная. Отпусти! С тобой бесполезно говорить, я пошла.

– Куда ты пошла? Мил, мы сейчас подойдем, – улыбнулась Энн Бирюзовому Пиджаку, вцепилась в мой рукав и потащила меня в туалет.

– Кэтти, ты злишься еще на меня? Да, я была неправа. Нагрубила тебе из-за какого-то Мэтта. Подумаешь, пропал жених на миллион долларов. Зато у меня осталась лучшая подруга. Ну, прости меня, детка.

– Энн, ладно, все, отцепись. Ты в следующий раз думай, прежде чем звонить среди ночи, просить срочно приехать и потом выключать телефон! Это ненормально!

– Прости, прости, Кэтти. Я же знала, что по-другому тебя из дома не выудишь. И я не могла не разделить такой вечер с тобой! Мы с тобой одно целое, и нас, несмотря ни на что, никто и никогда не разлучит.

Энни обняла меня и с ужасом обнаружила:

– Кэт, блин, во что ты одета?

Энн еще раз оглядела мой черный спортивный костюм и стащила с меня куртку.

– Штаны тоже снимешь?

– С преогромным удовольствием! Кэтрин, запомни: когда тебе ночью кто-то звонит и просит срочно приехать, не важно куда, надевай всегда каблуки и платье.

– А если на том конце провода человек умирает?

– Если на том конце провода человек умирает, он будет звонить не тебе, а в девять один один.

Энни вытащила из сумочки помаду, пудру, тушь, расческу и принялась наводить мне марафет. Через пару минут я посмотрела в зеркало. Энн в золотом, коротком шелковом платье – и я в черном топике и спортивных штанах, с макияжем на скорую и не совсем трезвую руку.

– Ну вот, типа стиля кежуал, – сказала Энн и швырнула мою куртку в дальний угол, где стояло мусорное ведро.

– Ты что делаешь?

– Детка, все окей. Мы завтра идем шопиться и купим тебе хоть три костюма. Смотри, сколько у меня денег.

Энн открыла внутренний карман сумки и, как веером, помахала на меня стодолларовыми банкнотами.

– Откуда у тебя столько? – удивилась я.

– Помнишь, я тебе говорила: никогда не жалеть о прошлом, не жить будущим и всегда получать удовольствие от настоящего? Так вот, так и есть! После скупердяя Мэтта судьба одарила меня более щедрым покровителем. Щас все расскажу, только давай сперва…

Энни прищурилась и вновь шмыгнула носом. Прибитая ее сверкающим взглядом к стене, я стояла, еще размышляя, уйти мне или остаться. Но Энн не думая засунула мне в рот две сигареты и подожгла. Я подкурила обе и одну вернула Энни, что всегда означало примирение в наших ссорах.

Мы вернулись к столу, и она, хихикая, налила в бокал для шампанского густой желтый виски, жестом показывая, чтобы я выпила все залпом, пока никто не видит.

– Кайф, – заулыбалась я и уже совсем скоро почувствовала знакомую легкость, радость, желание говорить и говорить.

Теперь стало понятно, почему перед нами столько нетронутых закусок. Алкоголь притуплял чувство голода, и есть никому не хотелось.

Я обратила внимание подруги на Бирюзового Пиджака. Он стоял у соседнего столика и, сильно жестикулируя, что-то рассказывал двум девушкам.

– Энн, обычно в таких ситуациях ты очень ревновала.

– Сейчас нет никакого смысла.

– Почему?

– Потому что наша цель вон там, – и Энни указала на солидного мужчину лет пятидесяти у барной стойки, медленно потягивающего виски.

– Не поняла. Так это не твой парень?

– Не-е, с ним можно потусить, но ничего больше. А все деньги как раз у того, что постарше. Его зовут Рон. Знаешь, мне кажется, он импотент.

– С чего ты взяла?

– Ну, я же была у него, и он даже пальцем меня не тронул. Устроил дома что-то наподобие афтерпати.

– А может, он того?..

– Да нет, не думаю. Домой-то он меня все же к себе отвез… Знаешь, я кое-что придумала на сегодня, с пустыми руками мы точно не останемся.

Подошел счастливый Мил. Кажется, улыбка никогда не сходила с его лица.

– Кэтти, котенок, давай выпьем с тобой по бокалу «Дом Периньон» ^[1] за наше знакомство!

Он наполнил бокалы, и Энн, подмигивая, протянула мне один. Потом еще и еще… Странная горечь на языке смешалась со сладкими пузырьками игристого. Потом я ощутила слабое головокружение. Всё преобразилось, края стола округлились, лица вокруг по-дружески улыбались, внутри осталось только умиротворение, спокойствие, любовь и полное доверие. Мне больше не нужно было смотреть на происходящее своими глазами, я будто провалилась вглубь собственного сна и наблюдала за всем со стороны. Вот Энн тянет меня за руку, вот мы садимся в огромный черный лимузин… Никогда не видела обивку салона в расцветке леопарда! Я заворожённо изучаю рисунок сиденья под собой и в ужасе нахожу, что мои ноги тоже становятся леопардовыми. Энни смеется с Милом, а Рон по-прежнему выглядит очень серьезным. Затем белый, как призрак, дом, окруженный темным ковром травы в ночном свете. Длиннющий коридор как наша комната в общежитии, только стены украшены шпоном американского ореха, а не дешевой желтой краской в жирных пятнах. Вот гостиная, белый кожаный диван и длинный дубовый стол, похожий на некую сцену, занимающую бо́льшую часть комнаты, а над ним огромная, как в театрах, люстра. Глоток виски с вишневым вкусом, сигарета с тем же вишневым вкусом, усиливающая и дополняющая аромат, как хорошая музыка, которая и заиграла в самый нужный момент.

Энн тащит меня к столу.

– Кэт, Кэтти, помнишь, ты говорила, что вместо юридического хотела поступить в театральный? – шепотом спрашивает Энн.

– Не помню такого…

– Это театр, Кэт! – не слушая меня, продолжает Энн. – Представь, что играешь роль. Ты же актриса, самая настоящая актриса…

Энни шепчет эти слова мне в затылок, медленно поворачивает мою голову в сторону Рона, наматывая мои волосы себе на руку и обжигая своим дыханием мои запястья. Ее прикосновения легкие и чувственные. В них столько тепла и нежности. Ее волосы, как водопад, стекают на мои плечи. Боже мой. Она поворачивается ко мне и приковывает меня взглядом. Я больше не вижу ничего вокруг, кроме пелены ее желтых глаз, похожих на слиток золота в оправе из черных и грязных рук, глаз, затягивающих в водоворот океана, на дне которого скрываются блики солнечного света. Чьи-то тяжелые дубовые руки касаются меня сзади и вырывают из теплого бриза, обдувая чужим холодным дыханием. Энни непрерывно шепчет мне вслед, повторяя и повторяя:

– Ты такая красивая, Кэтти! Ты такая красивая! Это просто игра…

– Ты с ума сошла, Энни… – и я таю, как кусок льда под ярким светом лампы.

* * *

Утром я проснулась с дикой головной болью уже в нашей с Энн комнате. Энни курила на подоконнике, приветствуя прохожих голой пяткой над их головами.

– Энни, дай воды, – взмолилась я.

– Оу, наша суперзвезда проснулась. Ну что, как всегда, последний бокал был лишний?

– Нет, в этот раз первый был лишний, – заглушая вчерашние эксперименты, протянула я. – Сегодня я пас.

– Конечно, с нашим вознаграждением мы хоть месяц можем сидеть в зале запасных, – махая передо мной веером из зеленых купюр, ухмыльнулась Энни. – Знаешь что? А давай забудем обо всем, что было, и просто кайфанем от этого дня?

Ту ночь мы действительно оставили в прошлом, не вспоминая ни о чем, будто ничего и не было. Настоящие актрисы!

Все последующие дни мы занимались приятными заботами. Например, переехали в небольшую однокомнатную квартиру на Парк-авеню. О других улицах Энни и слышать ничего не хотела, а я, как всегда, поддержала ее идею. У нас наконец-то появилась своя большая кухня, и я грозила Энн, что ужинать мы теперь станем только дома, пока я буду развивать навыки повара. Но первые две недели мы занимались шопингом, гуляли дни напролет в парке, ели на бегу, перекусывая то там, то здесь, а ночь проводили в клубах. Энн все ждала звонка от Мила или Рона, но безрезультатно. Во вторую пятницу мы поехали в тот закрытый клуб, но нас не пустили. Энн была просто в ярости.

– Почему сама им не позвонишь?

– А смысл? Зачем названивать? Такие люди или сами ищут встречи, или избегают ее любыми способами. Как бы то ни было, Кэтрин, бюджет я слабовато рассчитала, у меня осталась всего пара сотен баксов.

– Пара сотен?

– Сама удивляюсь! Ума не приложу, что теперь делать…

– Энн, я говорила тебе. Нам нужна работа. Давай напишем резюме и отправим сразу в несколько компаний. Хочешь, помогу составить?

– Нет, не хочу. Ну сама подумай: сколько я там заработаю? Я еще не готова заковывать себя в серые будни и зависеть от идиота-начальника и крошечной зарплаты, которую выдают как дешевый наркотик, чтобы все позабыли о своих истинных желаниях.