Глава четвертая

– Ну, – начинает Савви.

У меня вырывается нервный смешок, чего раньше со мной никогда не случалось.

– Ну.

Я не могу на нее смотреть, и в то же время пялюсь на нее. Мой взгляд сосредоточен на ней и на пространстве вокруг нее – везде и нигде одновременно. Я – не я, когда нахожусь рядом с ней. Мне трудно понять, что более странно: то, что мне о ней известно, или то, что нет.

Она неожиданно сходит с тропинки, вылавливает брошенную кем-то бутылку и направляется к мусорному баку. Я стою как вкопанная, сомневаясь, должна ли последовать за ней, но девушка даже не оглядывается.

– Как меня это раздражает, – произносит она в качестве объяснения, когда возвращается.

Но это короткое мгновение дает мне возможность увидеть мир, в котором живет Савви – или, по крайней мере, мир, каким она его делает. Чистый. Точный. Контролируемый. Все то, что ко мне никак не относится.

– Я начну, – говорит она с видом человека, привыкшего брать ситуацию в свои руки. – Думаю, нужно сказать: я всегда знала, что меня удочерили.

Мы идем, но она не отрывает от меня взгляд, показывая, что я всецело владею ее вниманием. С самого начала становится ясно, что она не из тех, кто делает что-то наполовину – когда она сосредоточена на мне, она действительно сосредоточена, отрываясь только для того, чтобы уступить дорогу велосипедистам и детям на самокатах.

– А мне, наверное, нужно сказать… Что я понятия не имела о твоем существовании.

Я боюсь, что она может неправильно это понять, но девушка лишь кивает в ответ.

– И я о твоем тоже. Мои приемные родители всегда говорили, что мои биологические были слишком юными и даже не встречались. Но похоже, у них появилась ты.

Не успев подумать, как помягче выразиться, я бормочу:

– Ну, еще три брата.

Брови Саванны подлетают вверх.

– У тебя три брата? – Это то, что она произносит вслух, но я слышу: «У нас три брата?»

Я удивлена внезапной искре чувства, вспыхнувшей внутри меня к этим диким, нелепым, гадким мальчишкам, которые научились своим самым диким, нелепым и гадким выходкам у меня. И даже не от мысли, что она захочет иметь с ними что-то общее. Скорее, наоборот, мне страшно, что она не захочет. Вдруг она будет плохо думать о них – об этих маленьких продолжениях меня: пухлых щечках, грязных пальцах и разбитых коленках, которые создают мой мир.

Когда я наконец решаюсь взглянуть на Савви, ее брови приподнимаются, выражая едва заметную радость. Как будто она понимает. Возможно, нам все же стоит попытаться.

– Может быть, четыре, – говорю я, стараясь говорить спокойно. – Иногда я сбиваюсь со счета.

Савви не смеется над шуткой, как делают, чтобы заполнить тишину. Крохотная часть меня уважает ее за это, но большая часть волнуется, не понимая, что стоит, а что не стоит говорить.

– Я всегда считала себя случайностью, – говорит Савви.

– Я тоже, если честно. – Я впервые признаю эту мысль, произнося ее вслух. Судя из ежегодного просмотра Конни «Блондинки в законе», то, что я появилась у родителей во время их учебы в юридической школе, было нелегким испытанием. Насколько мне известно, подруга семьи провела для них свадебный обряд и отправила в счастливый супружеский путь.

– А тебе сколько… шестнадцать? – спрашивает Савви.

Я киваю. На полтора года младше нее, если верить фотографии, которую она выложила, позируя с кучей разноцветных шариков на день своего восемнадцатилетия в декабре. Этот пост собрал больше ста тысяч лайков.

– А знаешь, что самое безумное? Я даже не собиралась сдавать этот тест, – говорит она. – Это была формальность. Мы сделали рекламный пост вместе с этим сайтом ДНК-тестов в инстаграме, – говорит она так, будто мне и так все известно, и не хочет вдаваться в подробности. – Я сдала его, чтобы пополнить раздел о здоровье. И да, я думала, что, может, кто-то из моих… кто-то из твоих родителей вдруг найдется. Я всегда знала, что легко смогу их найти, если вдруг захочу. Но никогда бы не подумала…

Она вопросительно смотрит на меня, будто я могу знать что-то, чего не знает она. Это еще больше выбивает меня из колеи. Я задаюсь вопросом, кому я должна быть верна, и имеет ли верность вообще какой-то смысл. Это рефлекторная реакция – защищать родителей, и еще более рефлекторная реакция – рассказать ей все, что только могу, лишь бы заставить их страдать после того, как они лгали мне все эти годы.

– Мне кажется, что кто-то подсыпал наркотики в мой макфлурри, – говорю я, стараясь уйти от темы. Стратегия, взятая из так называемого Конни «Учебника Эбби Дэй по хроническому избеганию конфликтов», к чему Лео добавлял «и тому, как построить на этом день».

Савви пропускает это мимо ушей.

– Лучше расскажи, когда пришло то письмо…

– КРЯЯЯК, кряя, кряяяк!

Вздрогнув, мы поднимаем глаза и видим двух маленьких девочек, очевидно сестер, сидящих у края озера и крякающих. Их одинаковые сандалии и леггинсы испачканы грязью, а волосы одного рыжего оттенка выбиваются из косичек. Та, что помладше, пихает вперед старшую, имитируя вслед за ней кряканье.

Мы с Савви направляемся к озеру, откуда доносятся звуки, и она, к моему удивлению, издает короткий смешок. Она на секунду смягчается, от чего я вижу в ней что-то знакомое, и дело не только в наших похожих лицах.

– Утиный остров, – говорит она, с нежностью указывая на клочок земли посреди озера.

Птичий заповедник настолько зарос деревьями, что, несмотря на его крохотные размеры, вы все равно не сможете увидеть сквозь него противоположный берег озера.

Я едва ли хочу говорить об этом. Я странно чувствую себя рядом с ней, будто ощущаю, как она оценивает во мне то, что я еще не изучила сама. Но тишина более угнетает, чем моя болтовня, поэтому я говорю:

– Когда я была маленькой, мне казалось, что Утиный остров – это что-то вроде королевства, в котором всем заправляют утки.

Я не ожидала увидеть на ее лице недоверчивую улыбку, когда она поворачивается ко мне.

– Я тоже так думала, – говорит она. – Раз людям нельзя туда заходить. Будто это какой-то тайный утиный мир, да?

Впервые я вижу ее настоящей и такой человечной. Все в ней: прямая осанка, проницательный взгляд, задумчивые паузы перед тем, как заговорить, – казалось продуманным и спланированным, будто мы живем в ее ленте инстаграма, а каждое мгновение записывается туда и выносится на суд всего мира.

Но она снова одаривает меня ухмылкой, граничащей с усмешкой, и словно кто-то приоткрывает завесу между нами, обнажая глубину ее души, в которой я не могу не разглядеть свои черты.

Может, именно поэтому меня вдруг пронзает чувство, что я обязана сказать:

– Я была там.

Ухмылка сходит с ее лица.

– На Утином острове?

Я киваю, возможно, слишком энергично, пытаясь реабилитироваться в ее глазах.

– Мы с моей подругой Конни… как-то плавали там на каяке. Просто из любопытства.

Савви окидывает меня оценивающим взглядом: на ее лице снова появляется выражение «я взрослая, а вот ты еще нет».

– Нельзя этого делать.

Она права. Учитывая, что остров носит статус заповедника, по всему парку висят таблички, запрещающие туда заходить. Но дети и каякеры постоянно бродят по нему. Если в Грин-Лейк и есть официальная организация, запрещающая это делать, я ни разу не замечала, чтобы она действовала.

– Я знаю, – тараторю я. – Но мы были очень осторожны. Мы даже на сошли с лодки.

– Тогда в чем смысл?

Показываю старый фотоаппарат Поппи, который сегодня взяла вместо Китти. Я редко беру его с собой, учитывая мою не самую обнадеживающую историю содержания вещей в целости и сохранности, но иногда мне нужно, чтобы он был рядом. Это своего рода талисман – ощущение его веса на моей шее вселяет в меня уверенность.

– Вид, – смущенно говорю я, это кажется менее глупым, чем признаться, что я хотела пошпионить за птицами.

Ее губы складываются в тонкую линию, так делает папа, когда собирается прочитать мне нравоучительную лекцию, но она протягивает руку.

– Могу я посмотреть?

– А?

Савви кивает в сторону деревьев, растущих на острове посреди озера.

– Утиный остров.

– О. Я не…

«Показываю никому мои фотографии», – едва не произношу я. Но как бы мне ни было неловко, что кто-то увидит мои снимки, еще более неловко – признаться в этом.

Она наклоняет голову, неправильно истолковав мою робость.

– Ты не выкладывала их?

– Ох, – говорю я, чтобы потянуть время. Нужно придумать, как бы так мягко объяснить, что ей, может, и разрешено иметь мою ДНК, но не разрешается видеть фотографии, которые я сделала на свой фотоаппарат. – Вроде того.

Она делает нетерпеливый жест, чтобы я отдала свой телефон, и я так обескуражена этим, что немедленно подчиняюсь. Кроме того, это ведь то, чего я так хотела, не так ли? Кого-то, кому могла бы доверять подобные вещи. И хотя Савви во многом отличалась от человека, которого я ожидала увидеть, она может стать им, если я дам ей шанс.

– Подожди. Это, э…

Я пытаюсь вспомнить название странички в инстаграм, которую сделал мне Лео. Он так гордился каламбуром, который выдумал. Что-то о спасении, что-то связанное с моей фамилией. Что-то насчет…

Слова так и не всплывают в голове, но я вспоминаю лицо Лео – то, как он сиял в мой пятнадцатый день рождения, когда наконец вернулся из лагеря, а Конни – из путешествия, и мы втроем, истекая потом, пили молочные коктейли из «Высшей лиги», сидя в нашем местечке в Ричмонд-Бич. Он взял у меня телефон, его темные глаза пристально смотрели на меня, и редкий луч солнца, пробиваясь сквозь туман, освещал его бронзовое лицо.

– Это не настоящий подарок. Так, просто глупость. В любом случае, ты можешь сменить ник в любое время, если пожелаешь…

– Просто покажи ей уже, придурок, – сказала Конни, вырывая у него телефон и вкладывая его мне в руки.

– Хорошо. Так. Ты знаешь, что некоторые из моих друзей из лагеря создали странички инстаграм для своих хобби? Не пугайся, но я взял несколько фоток с твоей камеры. Я хотел найти способ сохранить их и…

И вот слова, появившиеся из глубин моего мозга: @savingtheabbyday.

Я достаю телефон и передаю его Савви, не глядя на нее. Она нажимает большим пальцем на экран, и ее брови приподнимаются, показывая, что сестра под впечатлением.

– Ты их сделала?

Может, мне следовало обидеться на удивление в ее голосе, но меня переполняет унижение от того, что мой инстаграм наверняка выглядит так, будто на него вырвало все сообщество любителей птиц.

– Да.

– Они реально классные, – говорит она, задерживаясь на одной из моих любимых – воробей с открытым клювом и распахнутыми крыльями, застывший в воздухе перед полетом. Я не дышала целую минуту, чтобы сделать этот кадр, предвкушая каждое вздрагивание его крошечного птичьего тельца в ожидании идеального момента.

– Ты могла бы зарабатывать на этом.

Я чуть не закашливаюсь, пытаясь не рассмеяться.

– Нет, – говорю я, забирая телефон.

– Нет, правда, – твердит Савви. – Такой материал можно продавать местным газетам, сувенирным магазинам и прочим компаниям. Почему бы тебе не заняться этим? Что ты теряешь?

«Все», – чуть было не отвечаю я, хотя это уже на грани мелодраматичности и определенно звучит как подростковое клише. Даже не будь я смертельно напугана мыслью, что люди заглянут за ту сторону моего объектива, фотографии – единственное, что принадлежит лично мне. Ни учителям, говорящим, что я делаю это неправильно, ни родителям, которые интересуются моими снимками за обеденным столом.

– Я не могу… Не хочу быть такой, как… – вырывается у меня, потому что это намного проще, чем признать, что мне страшно.

– Как что? – резко спрашивает она.

– Как… я не знаю.

Она смотрит на меня, сузив глаза, и я обливаюсь потом. Он покрывает не только руки, но и все мое глупое тело.

– Мне… мне на самом деле плевать на инстаграм и всю эту популярность. Я делаю это для удовольствия.