Глава 2

Близился новый год. В кухне на подоконнике дома у Кати уже стояла маленькая старенькая пощипанная искусственная ёлочка с советским дождиком и крохотными золотыми шариками. Большего было не нужно. Родители вечно пропадали не дома – либо на работе, либо вообще невесть, где, что девушку не слишком напрягало (взрослые люди, пусть проводят время, как хотят). Напрягали её возможные развязки того, что могло случиться после. Но в новый год всё же ничего ни в каком после случиться не могло, потому что все были дома и готовились провожать старый год. Катя с мамой резали салаты, жарили курочку, несколько дней подряд пекли и собирали коржи для торта “Наполеон”. Папа возился с покупками, в итоге разложил старенький столик-раскладушку, и, пока по телевизору шла “Ирония судьбы”, трое благополучно уселись за стол. Катя так за день нанюхалась запахов разнообразной еды, что только погрызла яблок и торт. Тост за тостом, бокал за бокалом… “За здоровье”, “За всё хорошее, что было в старом году”, “За отличную сдачу ОГЭ”… К началу речи президента Катя успела понять, что несмотря на неплохое количество друзей, она чувствовала себя одиноко. Найти бы парня… или просто кого-нибудь, с кем хотя бы можно поговорить. Нормально поговорить. Бурю переждать… И вот, она сама не знает, как оказывается под маленьким столомраскладушкой с тарелкой винограда, зажигалкой, листочком и бокалом шампанского. Одновременно. Куранты начинают обратный отсчёт. Двенадцать. Бумажка с желанием, заранее криво написанным на ломаном китайском, горит и падает в бокал, где тлеет. Одиннадцать. Катя, не помня себя, поедает виноград так, будто за ней гонятся. Десять. Виноград будто и не думает уменьшаться. Девять. Катя залпом выпивает адскую смесь из пепла и чего похуже, морщится, продолжает запихиваться виноградом. Восемь. Родители смеются: насколько великим должно быть желание, чтобы совмещать целых три способа его загадать? Семь. Голова уже побаливает, а ягоды порядком надоели. Шесть. Отчаяние. Пять. Четыре. Три. Два. Надежда. Один.

С новым годом! С новым счастьем! Дай Бог, чтобы все мечты сбывались!..

Катя сама не помнила, как после прослушивания гимна России и хитов девяностых оказалась у себя в кровати. Её уже не интересовало, что надо бы аккуратно собрать блондинистые кудри, снять макияж, переодеться из очаровательного нежнобирюзового платья в пижаму. Она провалилась в долгий, долгий сон. Ей снилось, будто она едет на ледянке вниз с крутой горки на детской площадке у школы, вокруг зелёный металлический забор, морозный воздух бьёт в лицо, играют ровесники, а вдалеке виднеются построенные ими снежные крепости. Она каталась, проваливаясь вниз перед заледеневшим трамплином, затем подпрыгивая и проваливаясь снова, раз за разом. Детские голоса вокруг, смех, крики, плач… Плач? Неважно. Повсюду учителя, не такие, как сейчас: искренние, добрые, ставшие вторыми родителями – все они остались там, в начальной школе. Снег таял, из-под него вытягивались белые и сиреневые подснежники. Как-то раз Катя обнаружила василёк: “Елена Юрьевна, смотрите, здесь василёк!” “Ой, и правда… Ребята, не задавите василёк!..” А время шло, шло. Зацвела черёмуха, отцвела. Кабинет завуча, кажется, Лилии Захаровны, был залит солнцем. Всё в нём было таким большим, а Катя в щедро накрахмаленной рубашке и бордовом школьном сарафане была такой маленькой. Добрая Лилия Захаровна (потенциально) разговаривала с чьей-то учительницей о чём-то. Катя лишь отвечала на все вопросы: “Да, я точно всё видела!” Солнце вышло из-за тучи, ослепило девочку, и, моргнув, она оказалась у себя в постели, растрёпанная, в мятом платье, с жирным лицом и с изжогой. Да, это был сон. Учебный год ведь не мог пройти так быстро, да и ей давно уже не девять. Катина мать, проснувшись, уже ругалась с кем-то по телефону на всю квартиру, а отец всё ещё спал. Родители легли вчера поздно, под утро. Катя, никому не мешая, прошла на кухню, налила себе стакан воды и прямо с ним подошла к окну. На подоконнике неизменно стояла ёлочка. На подставке её что-то лежало. Катя раздвинула мишуру и достала это что-то. На красном конверте заглавными печатными буквами было выведено: “КИТАИСТУ ХУНБАО ОТ ДЕДА МОРОЗА”. Заглянув внутрь конверта, девушка обнаружила там пять тысяч рублей. “Отлично” —подумала она, неся конверт обратно в свою спальню. Вообще, Катя с самого детства научилась откладывать деньги. Она очень любила книги, ужасно любила, в особенности старые о любви и русскую классику, потому и откладывала на книги. Просить денег Катя не смела – семья Розовых обладала достатком не то средним, не то несколько ниже среднего, так что это было неловко. Заместо того, обзаведясь простенькой колодой за двести рублей, она делала дешёвые расклады в интернете и получала с этого копеечку, а иногда вязала всякие безделушки из самой дешёвой пряжи, найденной в фикс прайсе и продавала. Экономя каждый рубль, подобно Скруджу МакДаку, удавалось накопить на базовые подростковые хотелки. Так и жила Катя свою обычную среднестатистическую жизнь.

Кладя деньги в импровизированную копилку из жестяной коробки, Катя заметила сообщение на телефоне. Девушка с готическими аватарками, оказывается, поздравила её с новым годом и позвала на каток. Понадобилось немного времени, чтобы Катя поняла, что адресантом сия приглашения являлась Далия. Недолго думая и не спрашивая ни у кого разрешения (зачем?), Катя натянула термобельё, собрала непокорные блондинистые кудри в пышный хвост, застегнула до конца коротенький пуховичок и вышла на улицу. На автобусной остановке она встретила Далию.

– С новым годом! – одарила она соседку тёплой улыбкой.

– С наступившим, – старшая запустила руку в полу пальто и достала оттуда что-то прямоугольной формы. Её аккуратная, тонкая и маленькая рука в кожаной перчатке протянула Кате “Гранатовый браслет” Куприна.

– Как… откуда ты… – Катя растерялась. С их знакомства прошло от силы три дня, но её новоиспечённая приятельница уже дарит подарки на новый год? Относительно дорогие?

– Книга – лучший подарок, разве нет?

– Мне неловко… я тебе ничего не приготовила…

– У меня всё есть.

– Прямо-таки всё?

– Ну, разве только нет новеньких перчаток… на десять унций.

Катя приподняла бровь в недоумении. Заходя в автобус, она пыталась понять, что вообще у Далии на уме. Складывалось ощущение, будто последняя обращалась с ней, как с ребёнком, чего Екатерина не терпела. В душном, но полупустом автобусе ехали молча. Из свисающего холостого наушника Далии слышались чувственные строки Шона Бреннана. Катя как-то слышала на просторах интернета одну. Говорят, музыка может многое рассказать о человеке, но что можно понять из такого музыкального вкуса?..

Заплатив на катке залог за коньки и мизерную цену за вход, девушки переобулись и вышли. Первого января утром никого не было, видимо, все отсыпались после ночного празднования. Катя начала спокойно раскатываться, выехала на центр катка, продемонстрировала перебежку, и, развернувшись, увидела неожиданную картину: Далия, которая сама же её и позвала, стоит у бортика и кое-как пытается на ровных ногах продвинуться хоть куда-нибудь.

– Тебе помочь? – Катя подъехала к приятельнице.

– Да нет, – махнула рукой Далия и оттолкнулась от бортика прямо к середине катка, кое-как балансируя. Судя по всему, кататься она категорически не умела, так ещё и не обладала никаким инстинктом самосохранения.

– Может, ты хоть медведя возьмёшь? – сочувственно прищурилась Екатерина, кивая в сторону аккуратно выставленных неподалёку подставок.

– Что я, ребёнок, что ли? Я, может, всегда хотела научиться. А одной идти очково.

“Очково,” – мысленно передразнила Далию младшая, “Да это мне за тебя очково. Чебурахнешься и всё, и пиши пропало. Знаем мы таких”.

Катя сама не помнила, как научилась так хорошо кататься. Нарезая по коробке со льдом вальсовые тройки, демонстрируя вращения, она то и дело замечала спутницу, путающуюся в полах своего пальто и чудом стоящую на ногах. Далия, в попытках изобразить что-то наподобие шага, изворачивалась в такие фигуры, которые можно было увидеть прежде разве что в мультфильме “Том и Джерри”. Всякий раз Катя подъезжала вовремя, как Аркадий Паровозов, чтобы не дать приятельнице разбиться. Внезапно Далия остановилась у бортика. Похоккейному затормозив, младшая подъехала к старшей, с недоверием глядя последней в лицо.

– Всё в порядке?

– Конечно. Я смотрю на овраг.

– Очень смешно и очень верится, – упрекнула Катя.

– Я не шучу.

Далия и впрямь не шутила: если посмотреть чуть дальше своего носа, можно было и впрямь заметить овраг. Как правило, зимой его использовали для того, чтобы кататься на санках, но сейчас там было пусто. Достаточно толстый слой снега покрывал когда-то зелёные недохолмики, вокруг рябили белоснежные, укрытые инеем берёзки. На одной из берёз, если приглядеться, можно было заметить, как жались друг к другу пушистые круглые, как помпоны, снегири. Шум машин и прочие городские звуки превращались в тихий и сдавленный приятный гул, теперь совершенно ничему не мешающий.

Можно было легко забыть о том, что девушки находятся в достаточно крупном районе, кипящем жизнью.

– Ты любишь зиму? – внезапно спросила Далия.

– Наверное. У природы нет плохой погоды. Но я больше предпочитаю осень.

– А я терпеть не могу.

Старшая потирала руки, скрытые под кожаными перчатками, чуть ли не шипя по-змеиному от холода. Младшая смотрела на неё в недоумении: как так? Ненавидит зиму, но позвала на каток! Ещё и совсем новую свою знакомую! Ещё и при том, что на коньках Далия, видимо, впервые стоит.

– Лия, ты похожа на зиму.

– Моё имя не сокращается. Я же не называю тебя… “Терина”, например?

– Мне показалось, что имя Лия тоже похоже на тебя. Ты не похожа на Далию.

Последняя усмехнулась, её зелёные глаза были устремлены в светло-голубые глаза собеседницы. Такой острый взгляд из-под хитрых тёмно-рыжих, почти полностью чёрных ресниц, напротив, доказывал, что Далия была самая настоящая Далия. Или нет? Тяжело было отметить, была ли она на своём месте. Бывает ведь, что человек выглядит или не выглядит на своё имя. Вот ей как будто вообще никакое имя не подходило. И никакое слово. Катя пыталась вглядеться в собеседницу, с которой вроде как хотела подружиться, но ничего из известного ей не сходило за отличительную черту. Любовь к готической музыке? Апатичность? Ненависть к зиме?

Внимательность? Как будто в любой другой ситуации получилось бы составить хоть какой-то образ в голове, но сейчас эти детали просто не укладывались в картинку. Несмотря на свою, казалось, очевидную уникальность (логично, каждый из нас – индивид), Далия была будто “тот самый НИКАКОЙ чел”.

– А ты – хуманизация имени Катя.

– Если ты не любишь зиму, зачем позвала на каток? – Катя сменила тему.

– На новый год принято ходить на каток, разве нет?

Катя почему-то представила шуточную статью в Конституции о праве гражданина России добровольно-принудительно посещать каток каждые новогодние праздники. И, стоит признаться, её сие улыбнуло.

– Что на ЕГЭ будешь сдавать?

– Литературу и английский.

– Филфак?

– Лингвистика.

– Что любишь читать?

– Русскую классику.

– О, – Катя оживилась, наконец найдя, за что зацепиться, – кто твой любимый автор?

– Лермонтов Михаил Юрьевич.

Далия оттолкнулась от бортика и попыталась развернуться. Попытка на удивление вышла относительно удачно. Она жестом указала Кате ехать следом. Катя ехала спиной вперёд, аккуратной перебежкой, в то время как её собеседница еле-еле чертила на глади льда кривые ёлочки.

– Для меня он ужасно тяжёлый. До сих пор помню, с какой мукой читала “Мцыри”.

– “Мцыри” не надо читать, надо чувствовать, – строго возразила Далия, – я чувствую его побег, чувствую его бой с барсом каждый раз, выходя в спарринг на тренировке.

– Кстати, чем занимаешься?

– ММА.

Неловкая пауза.

– А какая у тебя фамилия?

– Лермонт. Ударение на “о”. Нет, не потому что я люблю Лермонтова.

Катя призадумалась. Она видела некоторое лукавство в этом образе. Далия Лермонт? Конечно, бывают люди с редкими именами и фамилиями, но мода эта пошла совсем недавно, а от человека две тысячи седьмого года рождения слышать такое было весьма необычно и больше походило на шутку или псевдоним. Тем более, на псевдоним, абсолютно ей не подходящий. Слыша “Далия Лермонт”, представляешь себе аристократичную юную особу в винтажной летящей рубашке, бархатной юбке, с лентами в волосах – никак не обычную школьницу с нездоровым цветом лица, в старом потрёпанном пальто, с колючим шарфом вокруг шеи и с напускной грубостью. Но спрашивать о таком было бы нетактично.

– А у тебя?

– Розова. Оттуда погоняло – роза.

Катя и впрямь была похожа на розовый куст. Она очень любила розовый цвет, у неё всегда были сладкие духи, а её нежность, весёлость и открытость привлекали людей, как розовый аромат привлекает пчёл по весне. Она была популярна, была дефиницией любви и процветания. Её щёки рделись на зимнем солнце, и вся она была похожа на раскрывшийся от комфорта и влаги розовый сорт “карамель”. Далия невольно любовалась. Нелегко, наверное, смотреть на розовый куст, будучи пожизненно саксаулом. Но вслух последняя ничего не сказала.

Проехав обратно на автобусе до подъезда Кати, Далия просто стояла в ожидании. Катя склонила голову вбок, как попугайчик, и спросила:

– Ты не идёшь домой?

– Не хочу. Да и у меня планы, – Далия поправила прядь рыжих волос, выглядывающих из-под шарфа.

– Какие?

– Пройтись кое-куда. Я думаю, тебе тоже сегодня есть чем заняться.

– Ладно… тогда спишемся? – Катя была уверена, что далия что-то недоговаривает, но, вероятно, в этом был её неловкий стиль общения.

– Спишемся.

Зелёные глаза Далии были прикованы к Екатерине вплоть до того, как последняя скрылась в своём подъезде. Поднявшись на свой этаж и зайдя в квартиру, девушка решила выглянуть в окно, но там её новой приятельницы уже не было. След таки простыл.

Родители благополучно ходили по гостям, как и всегда, поэтому Катя решила заняться делами: порывом ветра облетела квартиру со шваброй наперевес, приготовила попкорна и съела в одну персону, попыталась скачать пятую “Персону” (безуспешно), наделала клиентам раскладов, конечно, и подсчитала на карте прогресс. Новогодние каникулы

– идеальное время для прокрастинации, но прокрастинировать она и в школьные дни успевает, поэтому девушка взяла тетрадь и попыталась что-то вывести карандашом. Катя очень любила литературу и ценила поэзию, но сама иногда чирикала что-то исключительно ради забавы, поэтому её тетрадка пестрила чем-то навроде:

Люди бродят, я брожу.

Люди сидят, и я сижу. Солнце светит, птичья трель, Когда весна? Когда капель?

Тоесть, конечно, ничего примечательного, но какой-то смысл был. Катя задумалась. Вспомнился Бараш из “Смешариков” и его “луна, свеча, перо и белый лист бумаги”. Хлопнув себя по лбу, Катя зажгла откуда-то бывшую у неё ароматическую свечу с отцовской случайно валяющейся зажигалки, села поближе к окну, и стала выводить что-то несколько более вдумчивое.

Характеристик не найти,

Порхают в воздухе слова,

И ходит кругом голова,

И вьются кольцами пути,

Поток восставшей памяти

Считать заставит дважды два,

Поймай из воздуха слова,

Характеристик мне найди.

Честно говоря, Катя сама не знала, что она написала. Она попыталась накалякать парой штрихов чей-то изящный профиль, но не получалось. Она вообще часто задумывалась о зарисовках Пушкина в его записях: а ведь действительно, как ему удавалось так красиво рисовать гусиным пером с первого раза? Без ластика, без инструментов, просто так. Девушка отстукивала равномерный, нагнетающий ритм механическим карандашом по старому пошарпанному столу. Этот стол видел и акварели, и канцелярский нож, и клей, и спички, и прочие непотребства. Стук карандаша сливался с тиканьем старых часов. Катя вслушалась в этот звук. Такая тишина была свойственна либо тёмной и одинокой ночи, либо моментам, когда стоит закрыться где-нибудь в шкафу и не напоминать о себе. В деструктивных семьях всегда так – если во время ссоры резко становится тихо, то всё кирдык. Почему же Катя резко примерила на свою семью образ деструктивной, она не знала. Скорее отсутствующая, чем деструктивная. Родители ведь часто буквально отсутствовали дома. Комната Кати в целом сильно отличалась от всего остального дома. Нет, не декором и плакатами, как это обычно бывает у подростков. Вернее, и ими тоже, но девушка рисовала их вручную. Но речь не о том. Речь о том, что в Катиной спальне было в разы чище и прибраннее, нежели во всей остальной квартире. На стене когда-то давно висел ковёр, потом появилась пробоина от чего-то, которую Катя заботливо заклеила рисунком. Рисунок был не её, а одной из подруг. В общем, Катя написала ещё какие-то строки, все позачёркивала, попыталась что-то нарисовать, позачёркивала снова, ударила лбом о столешницу, и, тяжело вздохнув, заснула прямо на ней.

Вообще, подобное происходило с ней довольно часто. Будучи творческой натурой, школьница частенько впадала в меланхолию или разочарование от своей неспособности.

Тяжело быть творческим, но неспособным человеком. Друзья Кати особо не интересовались её попытками писать или скетчить, отмахиваясь примитивным “прикольно”. А на каникулах, оставаясь после шумных и весёлых прогулок наедине, Катя частенько засыпала, склонившись над столешницей на мягкой подушке тетрадных страниц.

Просыпалась она чаще всего ночью, но бывало, что могла проспать сутки и очнуться днём. А перед глазами на пелене сомкнутых век мелькали картинки: школьная форма с синими пиджачками и простенькими юбочками с воланом, какие-то трещины в стене, яркое солнце и ссадины на локтях и коленях; зелёные бутылки, которые прескверно пахнут, но через них здорово смотреть; гламурно выглядящие, но дурно пахнущие мамины духи во флаконе в виде яблока… они почему-то пахли медицинским йодом, Катя точно это помнила. Этакие мультфильмы из волшебного фонаря действительно завораживали на сутки. Особенно если учитывать тот факт, что, как было упомянуто ранее, она обладала даром перемотки собственных снов. Перемотав какие-то громкие звуки, битое стекло и холодный дождь, Катя, наконец, проснулась. Ожидаемо, посреди ночи. Прямо перед ней загорелся экран телефона со всплывающим сообщением.

“выйди на пять минут”

Катя очень удивилась. В такое время? Сколько она проспала? Как оказалось, она в этом творческом (или антитворческом?) порыве потеряла ход времени, проживая таким образом каждый день. Это была последняя ночь перед выходом в школу. Катя накинула на себя длинную пушистую кофту и вышла на лестничную площадку, стараясь не греметь ключами. Перед ней стояла Далия в пальто и повязанном, как платок, шарфе.

– Не разбудила?

Катю будто облили ушатом ледяной воды, а затем кинули в кадушку с горячей. Тоесть, сердце сперва остановилось, потом стремительно укатилось в левую пятку и стало там дыбом.

– Ты что здесь делаешь? – промямлила хозяйка квартиры.

– Стою, – констатировала факт Далия, пожав плечом.

– Вижу, что не валяешься! Ты… откуда ты знаешь, где моя квартира?!

– У меня в этом доме знакомый живёт, заходила к нему и видела тебя, – непрошенная гостья упорно игнорировала шок Кати.

– И… что ты хотела?

– Пойдём гулять.

– Ночью? Зимой?!

– А в чём проблема?

– Ты ещё спрашиваешь, в чём проблема?! Нам завтра рано вставать!

– Тогда пойдём на балкон.

Катя даже не успела возразить, потому что не заметила, как они с Далией оказались на балконе. Вторая достала из кармана зажигалку и портсигар.

– У тебя ведь нет аллергии? – с недоверием поинтересовалась Далия.

– На что?

– На никотин.

– Нет.

Далия зажгла сигарету и аккуратно потянула дым. Совсем чуть-чуть. Они с Катей просто стояли и смотрели вдаль. Горели огни, кое-где всё же сновали автомобили, но городской гул и шум теперь успокаивал. Фары машин, проезжающих по дорожным развязкам на большой скорости, чертили собой причудливые узоры света. Далия сделала буквально пару затяжек и потушила сигарету о снег. Катя не решалась прервать тишину, хотя сама ситуация ей казалась абсурдной. Постояв так ещё с минуту, гостья завела хозяйку дома обратно в тепло и, пожелав спокойных снов, исчезла со всех радаров. Спокойные сны к Кате так и не пришли…