Глава 1

Мучительно, сложно и больно – такими простыми словами я характеризовала свою непростую жизнь в последние несколько лет. Разомкнув тяжелые веки и обведя взглядом стылое помещение, я вдруг четко осознала, что так больше продолжаться не могло. Правильно ли назвать этот момент переломным? Момент, когда тело болело, а голову занимали мысли о спасении. Нет, поскольку таких моментов было предостаточно. Но только сейчас я будто прозрела и оказалась близка к тому, чтобы рискнуть и совершить безрассудство, лишь бы изменить свою жалкую жизнь.

Помещение напоминало хижину, сложенную из палок и досок, или старый гараж, расположенный на отшибе города, в котором хранилось все что угодно, но только не желанное средство побега, – оно, бесспорно, порадовало бы взгляд. Чем-то помещение походило на дом моего последнего опекуна: по-своему прибранный, но будто бесхозный и в моем представлении такой же убогий. Мне говорили, что попасть в семью непросто, и я должна быть благодарна за то, что имею, но, если жилище убого, а опекун – ничтожество, зачем мне думать иначе? Потерять опекуна – не несчастье, в моем случае – определенно: на лживых гадов мне всегда везло.

Скорее, им не везло на меня.

Верно. Все началось с меня. Если бы не мое упрямство, глупость и незрелый ум, если бы я умела быть благодарной тому, что имею, сложились бы наши судьбы иначе? Меня унижала бедность моей семьи и все, что из этого вытекало: раздражала поношенная одежда, отсутствие карманных денег, да и в целом, неспособность свободно ими распоряжаться, как делали мои одноклассники. Сходить в кино, купить себе новые джинсы с учетом модных трендов или вкусно поесть когда захочу, а не когда наскребу из остатков средств, потраченных на что-то нужное и полезное, – нет, я так не могла. Ведь для нас была важна каждая вона. Каждый отказ самой себе, в особенности в присутствии друзей, переживался мной болезненно. Я так остро на это реагировала.

Если бы.

Я не потеряла бы самое дорогое.

Могу ли теперь оправдываться тем, что тогда я была совсем еще ребенком, и закрыть глаза на свою вину? Я ведь действительно им была.

В этот день проводился прием у школьного психолога, а после уроков друзья собирались пойти в караоке, однако я знала, что буду единственной, кто не придет на дружескую встречу. С самого утра я была подавлена и к моменту, когда нас стали поочередно отпускать с урока и отправлять на индивидуальную беседу со специалистом, радости не прибавилось, напротив, я стала еще более раздражительной. В итоге от обиды на маму я наговорила даме всякого: и как плохо я живу, и как несправедливо со мной обращаются.

Забавно. Бывает, кричишь во весь голос, просишь о помощи и не получаешь даже слабого отклика. Мне же хватило нескольких сигнальных фраз, вроде «подавленности», «психологического давления» и «дискомфорта», брошенных со злости, смысла которых я даже не понимала, чтобы в стакане всколыхнулась буря.

Школа забила тревогу, и на мою семью обратили внимание.

Я до сих пор помню слезы мамы, как она не хотела нас отпускать, меня и брата, держала до последнего. «Дети живут и в худших семьях, почему нас забрали из любящей?». Я задавалась этим вопросом очень часто. «Ненавижу. Ненавижу этих лживых людей».

Сравнивая «было» и «стало», я с опозданием поняла, что все у нас было хорошо. Да, мы жили бедно, однако я, мой младший брат и мама любили друг друга. В школу я ходила опрятная, на прогулки с друзьями также было что надеть: я приспособилась и научилась использовать то, что было под рукой, комбинируя одежду разных стилей и фасонов. Получалось вполне себе ничего, подругам нравился мой самобытный стиль.

Но к чему сожаления? Я и мой семилетний брат попали в приют. Отца я практически не помнила: он умер сразу как родился Иджун. Так что у нас была только она, наша мама, которую лишили родительских прав. Я знала, что она искала нас и пыталась встретиться, но ей не позволяли. Ситуацию осложняло то, что с братом мы попали в разные приюты. Она обивала пороги администраций и различных исполнительных органов, обращалась в полицию, но забрать нас обратно не смогла.

Теперь понимаю: она доставила подонкам уйму проблем. А еще мне стало очевидно, что она все равно ничего не добилась бы, даже если бы приложила усилий в десять раз больше.

Спустя два года мне исполнилось семнадцать¹. Все это время я жила в приюте и ожидала дня, когда смогу покинуть невыносимое место. Не понимая, что моя дальнейшая жизнь уже спланирована и с каждым днем ей суждено становиться хуже.

Следующие месяцы стали мучительными: у меня появился первый опекун. А затем и второй. Меня передавали из рук в руки, как бездушный товар, поскольку я не желала мириться с судьбой. Ведь если кто-то полагал, что эти люди являлись благородными господами, – смеялся мне в лицо.

Схема была простой. Ублюдки забирали воспитанника из приюта и проводили своеобразные смотрины – знакомили с самыми разными людьми. Меня тоже знакомили, и не раз. Моя задача состояла в том, чтобы понравиться толстым кошелькам с лоснящимися лицами и сальными взглядами, чтобы те захотели меня купить. Вот только понравиться я не пыталась и делала все возможное, чтобы отвадить от себя всякий шлак: грубила, дралась и сбегала. В ответ получала сполна, но жить с синяками и ссадинами казалось лучше, чем сдохнуть в канаве.

Так, не сумев обуздать, меня отправляли к другому смотрителю, более опытному, «способному вразумить». За два года их сменилось трое, появился четвертый. Эти транзиты совершались незаконно, в обход официальных бумаг. Но кого это волновало? Уж точно не меня. Если задача опекунов-садистов заключалась в том, чтобы реализовать товар, пока он юн, свеж и востребован, то моя – выжить в хитросплетениях преступной сети. А законом этого не достичь.

Когда принимаешь простые истины, жить становится проще.

В новом доме я также получала порцию травм: чтобы не смела повторять сумасбродств. Лица не трогали, только тело и пустеющую с каждым ударом душу. Так, голодом и холодом, дрессировали стать покладистой.

Меня прозвали проблемным товаром и постоянно грозились сдать в бордель. Тоже мне устрашение. Однако на каждый проблемный товар найдется свой проблемный покупатель: это тот, у которого не все в порядке с головой. И такой нашелся для меня.

Подслушав разговор подельников, мне действительно стало страшно. Я осознала, что встречаться с ним не хочу, не говоря уже о том, чтобы оказаться у покупателя в рабстве. И даже имя его пугало: называли его «Арлекин».

С вечера мне набрали ванну и бросили черное платье из крошечного отрезка ткани.

– Если не хочешь, чтобы помогли, сделай это сама. – Так велел Инспектор – человек, приставленный за мной приглядывать. «Инспектор» было его прозвищем, настоящего имени я не знала. Здесь никого не называли по имени, и даже мне придумали кличку.

– Джэнан², – обращались ко мне, намекая на строптивую душу. – Не слышу.

– Я поняла.

Исчерпывающий аргумент, так что ванну я приняла. Она стояла здесь же, в хижине. Меня редко допускали в общий дом, но, если длительное время вела себя «правильно», позволяли ночевать в тепле, подпуская к костру, как побитую собаку. Проблема в том, что такой я была не частно, а потому неделями проживала в сарае.

Вместе с тем меня не связывали, но перед ответственными выходами в свет одурманивали, наученные опытом во избежание проблем. Сперва это происходило непосредственно перед встречей, за час до выезда с территории тюрьмы, однако с какого-то момента я начала замечать, что на утро, в день «смотрин», чувствую себя неважно, сонной и апатичной. Вывод напрашивался один: они изменили свой подход и стали подмешивать вещество в еду с вечера, вероятно, чтобы снизить мою активность.

Осознавая все это, я знала, что сбежать могу в определенное время: в промежутке между пробуждением, после получения завтрака, и приемом еды в обед. В этот временной отрезок меня оставляли в покое, предоставляя самой себе. Либо после обеда до вечернего одурманивания. Затем за мной придут и посадят в машину. Однако во второй половине дня сбежать сложнее, так как, чем ближе час икс, тем беспокойнее становилась охрана.

Я поднялась. Мысли прояснились, но голова по-прежнему кружилась, поэтому, встав, некоторое время приходила в себя. Его у меня немного: подумав об этом, на дрожащих ногах я прошла вперед.

Ступни касались деревянного пола, когда я вышла в соседнюю комнату. Она была просторной и еще более холодной. В этой половине не было обогревателя, а через щели и прорези на стенах просачивался утренний свет.

Внезапно я остановилась и посмотрела в сторону. В том направлении находилась еще одна маленькая комната, обычно закрытая. Сейчас за открытой дверью я увидела ребенка.

«Меня затравили настолько, что теперь мне мерещатся дети?»

Такого быть не могло. Нет, меня могли накачать чем-угодно, но детей здесь быть не могло. К опекунам попадали и другие подростки, но их держали не здесь, а в доме: новеньким не позволяли пересекаться с таким испорченным подопечным, как я, который подавал плохой пример. Их были единицы, у опекунов-преступников имелся свой лимит, и, как правило, надолго они здесь не задерживались: их быстро пристраивали.

Однако. Возраст тех детей – в районе пятнадцати-семнадцати лет. А девочке, за которой наблюдала, я дам не больше пяти-шести.

Я нахмурилась. Их вкусы стали еще более извращенными?

Ребёнок плакал. Сидя на жесткой кровати с тонким матрацем и простыней вместо одеяла, он смотрел на меня блестящими глазами и будто просил помочь. Видимо, ее привели сюда ночью, а раз привели сюда, а не в теплый дом, значит, другим на глаза ей попадаться нельзя.

Почему?

«Это не моя проблема».

Я отвернулась. Мне самой нужна помощь, некогда думать о других. Если задержусь, меня поймают, и тогда я уже не спасусь.

Дойдя до двери, я остановилась, прислушиваясь. Снаружи, в отдалении, звучали голоса, то затухая, то прибавляя в громкости.

Другого шанса не будет. Скудный завтрак уже принесли, он стоял на столе, смастеренном из дощатых ящиков. Это означает, в ближайшие пару часов надсмотрщики не придут. Данное время следует использовать с умом.

Я ненароком оглянулась назад, на комнату, откуда доносились рваные всхлипы. Задержав взгляд на двери дольше необходимого, отвернулась.