Джейсон

– Три месяца? – Мамин голос долетел до меня из кухни вместе с посудным перезвоном. – Тебя не будет целых три месяца?

Когда мама нервничала, она шла на кухню и находила себе занятие, даже если там нечего было делать. Я точно помнил, что оставил на шкафчиках идеальный порядок, а в раковине не завалялось ни одной грязной кружки из-под кофе, но она всё равно нашла, что помыть. Всяко лучше, чем она станет кружить вокруг и отвлекать от поисков, которые я вёл уже двадцать минут.

– А как же день рождения Люка? – Перекрикивала мама напор воды. – А Рождество?

Что-то громко ляснуло с угрожающим звоном. Шум воды стих, зато мама возникла в дверном проёме с полотенцем на плече и ужасом на лице. Её давно не худенькое лицо вытянулось в кривоватый овал.

– Джейсон, а как же Рождество?! Ты пропустишь Рождество? Но никто никогда не пропускает Рождество!

Мама начинала тараторить, а это не к добру. Она напоминала старенький мопед, который всё быстрее тарахтит, но никак не заводится.

Рождество у Кларков трижды обведено в календаре красным. Как пиктограмма у кучки сектантов. Пропустить такое событие равносильно тяжкому преступлению, за которое светит если не тюремный срок, то уж точно штрафные санкции и исправительные работы.

Когда моя кузина не смогла приехать к нам в прошлом году, мать занесла её в чёрный список и заставила отдуваться на День Благодарения, так что ей пришлось готовить сразу две восьмикилограммовые индейки на всех гостей. А Кларки по парам не приезжают, а везут всех своих отпрысков.

Я наспех оглядел свой дом и ужаснулся, представив, как полчище Кларков разносит в пух и прах мою коллекцию наград по плаванию, распивает премиальный виски из бара или прожигает ковёр угольками из камина. А стоит всего лишь не явиться на Рождество в этом году. Мой взгляд остановился на маме, что выжидала в дверях и еле дышала от переизбытка чувств. Капля соуса на любимой белой скатерти могла свести её с ума. Что уж говорить о сыне, который не попадёт на главное семейное торжество?

– Не волнуйся, мам. Я обязательно выберусь домой на Рождество. – Успокоил я её и вернулся к отелям Лос-Анджелеса.

Вылет завтра утром, а я так и не определился, где остановиться. Всегда находилась какая-нибудь мелочь, из-за которой я отказывался вводить данные своей корпоративной карты. Вот, например, «Хартли» на Санта-Моника Бич. Пять звёзд из пяти, а какие виды из окна! Но когда Джим узнает, сколько в «Хартли» стоит ночь проживания, он четвертует меня голыми руками, а мне не сильно-то хотелось быть задушенным гигантскими сосисками. «Холидей Инн». Отличный сервис, хвалебные отзывы и добросовестная стоимость. Но расположен он в сорока минутах от офиса, а загруженный трафик Лос-Анджелеса заставит постоять в пробке ещё лишних полчаса.

В «Годфри Отеле» свободные номера остались лишь с окнами на проулок и дом напротив. В «Фигероа» отстроили шикарный бассейн, который будет отвлекать меня от работы и заманивать своей лазурной водой поплескаться и потянуть «Май-Тай» в шезлонге. Как вообще можно работать такой жарой, когда под боком бассейн с баром, а в миле – песчаный пляж с красотками в бикини?

Кто-то оставил комментарий, что в «Уилшире» плесень в ванной. В «Оушен Парк» грубая хостес, а в «Норманди» перебойный вай-фай. В «Тревелодже» зеркальные потолки, а я не настолько себя люблю, чтобы лицезреть свою пятую точку каждую секунду пребывания в номере.

В «Марипоса» кислотные диваны жёлтого цвета, а я ненавижу жёлтый после того случая с канарейками. В «Бэйсайд» водяные матрасы, а меня укачивает на волнах, из-за чего я больше никогда не позову девушку на яхту на первое свидание. Да и на любое другое тоже, учитывая, что случилось с моим желудком на борту.В «Джолли Роджер» вообще смежный санузел у двух номеров! Это в двадцать первом-то веке!

Больше шестисот отелей, но я в каждом нашёл, к чему придраться. Не то чтобы я весь из себя капризник, но если покидать дом, то хотя бы ради чего-то стоящего. Три месяца вдали от него – извольте хотя бы создать мне иллюзию уюта родных стен!

Но даже если отель оказывался приличным, кусался уже не я, а цена. Четыреста долларов за ночь может позволить себе губернатор или исполнительный директор какого-нибудь «Майкрософта», но никак не рекламщик из, можно сказать, единственной рекламной компании Берлингтона. Остановись я в Эл-Эй на пару ночей, я бы так не мелочился и выложил эти грабительские четыре сотни. Но за три месяца натекала такая сумма, что только продажа моего «порше» покрыла бы строчку расходов. Джим ни за что не пошёл бы на такое расточительство, потому с отелей я плавно перешёл на объявления о съёмных квартирах.

Но там всё было ещё печальней.

– Но почему отправляют именно тебя? – Изумилась мама.

Мысль о том, что я уеду так надолго, никак не укладывалась в её голове. У Бетти Кларк всё разложено по полочкам, всё на своих местах: полотенца, тапочки для гостей, садовые гномы, родные дети. И когда что-то выбивалось из общего порядка – полотенце для лица оказалось в стопке «для ног» или один из сыновей упархивал из гнезда на третьем десятке лет – всё в её вселенной рушилось.

– Потому что я ценный сотрудник. – Сказал я и понадеялся, что это действительно так.

– Но кто же будет заменять тебя?

– Кого-то уж точно найдут.

– Так вот пусть этого «кого-то» и отправляют в Лос-Анджелес. – Недовольно пробурчала мама. – А ты нужен здесь.

– Джим сказал, больше никого не нашли. – Вздохнул я, утомляясь от маминых восклицаний. – К тому же, у всех семьи, а меня здесь ничто не держит.

– Давно ведь тебе говорила, что тебе пора жениться!

– Мама, не начинай!

Когда тебе почти тридцать, причитания о том, что ты по-прежнему один, звучат чаще, чем приветствия. Если бы каждый раз, как меня спрашивали, почему я всё ещё холост, я получал сверху доллар, то давно бы сколотил состояние, уволился из рекламы и тогда уж без зазрения совести попивал себе «Май-Тай» у бассейна. Но не многие понимали, что не всем нужна вторая половинка для счастья. Только тем, кто не умеет быть счастливым сам по себе. А я порой сам себе завидовал.

Едва мне исполнилось двадцать пять, меня записали в разряд «старых дев». По меркам Кларков я уж точно запоздал с женитьбой на пару лет, и все усердно занялись моим личным счастьем, устраивая целые кастинги на роль моей будущей жены. Спустя четыре года свиданий вслепую и сватовства, я по-прежнему приходил на семейные праздники в гордом одиночестве, и у мамы наконец-то опустились руки. Давненько она не заговаривала о браке, так что надо мной зазвенели тревожные звоночки.

– Ну, может, и хорошо, что ты уезжаешь. – Надулась мама, стаскивая полотенце с плеча и намереваясь вернуться к посуде. – Найдёшь себе кого-нибудь в Лос-Анджелесе. Порадуешь мать на старости лет, а то мы с твоим отцом уже отчаялись!

– Я еду туда работать. Не искать тебе невестку. – Я знал, как умаслить маму, потому состроил улыбку сытого кота. А о Мэдисон и Карен ей было знать необязательно. – К тому же, мне никто не нужен. У меня уже есть одна любимая женщина.

– Проказник. – Хихикнула мама и шлёпнула меня полотенцем. Я обожал, когда она улыбалась. Счастье делало её моложе на несколько лет. За искренней улыбкой никто и не заметит морщин.

Мама подошла ко мне, обняла сзади и чмокнула в щёку, словно мне по-прежнему было пять лет, и я возился с машинками на досках нашей веранды.

– Я присмотрю за домом. – Нежно пообещала она и вразвалочку потопала на кухню, чтобы вернуться к посуде, требующей безотлагательного мытья. – И не забудь свою счастливую рубашку!

Я выглянул из-за крышки ноутбука на её плечи, что тяжестью стольких хлопот гнуло к полу. На седые волоски, что непокорно пробивались сквозь окрашенные волосы. На выступающие на шее позвонки, что частенько ныли и затекали от долгой беготни от плиты к стиральной машинке.

Я и не заметил, как мама постарела. Как скукожилась от многолетних тревог и забот о семье. Бетти Кларк вырастила троих отпрысков и пятерых внуков, не говоря уже о муже, который шёл четвёртым ребёнком в комплекте, потому что не умел сам о себе позаботиться. Она натёрла каждую поверхность в своей жизни до блеска и ни разу не пожаловалась. После того, что случилось в прошлом году, я не мог скинуть на маму ещё и заботу о коттедже, потому в который раз обрадовался своей затее дать объявление. Пока что никто не ответил, но ещё не вечер!

Закрыв «Букинг», я решил попытать счастья с арендой квартиры. Отели слишком бездушны, а я плохо схожусь с теми, с кем у меня много общего. Но не успел я просмотреть первую приличную квартиру, как на иконке почтового ящика высветился красный флажок. Новое сообщение. Я нахмурился, не узнав имени отправителя.

И кто такая эта Сид?

Эмма

Никогда не была сильна в аппликациях. Мои пальцы привыкли к кисти, но сегодня так мастерски управлялись с ножницами, что я даже подумала о том, чтобы сменить род деятельности. То ли злость, то ли «Барбареско» так вдохновили меня, но я орудовала ими, как садовник секатором. В любой другой день я бы не позволила себе откупорить вино за двести долларов, но бутылку ещё с месяц назад притащил Гэбриэл, так что грех было не выпить за его счёт. Тем более такой повод! В одну секунду я распрощалась и с карьерой, и с мужчиной. Бинго!

Дзинь. Голова Гэбриэла отскочила от тела и упала в кучку таких же голов, более улыбчивых, более серьёзных или более самодовольных.

Если бы меня попросили подобрать картинку к слову «отчаяние» для толкового словаря, то я бы предложила именно эту: молодая девушка в подвыпитом состоянии сидит одна в квартире и вырезает головы своего бывшего из всех совместных фотографий. Раз уж он искромсал мою жизнь, то я хотя бы искромсаю его личико. Прелестное французское личико с кривой усмешкой и ямочкой на подбородке. Ещё пару дней назад оно волновало меня, но теперь вызывало одну лишь тошноту. Или это «Барбареско», выпитое без закуски?

Гэбриэл Бертье отобрал у меня всё, над чем я работала последние два года. Карьеру художницы в столице творцов. Серьёзные отношения с намёком на продолжение. Самоуважение и понятие, куда двигаться дальше. Ну хотя и в этой неприличной истории у меня осталось хоть что-то приличное. Квартирка в Палмс с двумя просторными спальнями и небольшим кабинетом, что я обустроила в мансарде. Панорамные окна под потолком-куполом проводили идеальное освещение, а естественный свет и простор мыслей – что ещё нужно художнику?

Предыдущий жилец содержал в мансарде оранжерею, а когда съехал, оставил мне парочку зелёных растений, названия которых я бы не выговорила и в трезвом состоянии, не то, что после половины бутылки красного. А ещё целую стойку орхидей разных окрасов. Удивительно, как у такой безалаберной хозяйки, как я, они ещё живы и здоровы, причём цветут и пахнут похлеще, чем в моё отсутствие.

Я не особенно привязываюсь к живым существам. Жизнь без семьи учит выживать собственными силами. Но к своей маленькой оранжерее в студии я прикипела всем сердцем и даже дала всем цветам имена. Так что, если меня приглашают провести время в неприятной мне компании, я с чистой совестью могу отговориться тем, что у меня намечаются планы с Лидией, Флорой и Эльмой. Последнюю я, кстати, назвала в честь бабули, которая меня вырастила.

Как же будет жалко, если мне придётся продать эту прелестную квартирку с видом на зелёный скверик. В «Арт Бертье» выставлялись все мои работы, и многие из них покупались за приличные для начинающих художников суммы. Конечно, после всех финансовых проволочек, я получала лишь процент, но и за него была благодарна, ведь Гэбриэл не только заметил мой талант, но и согласился представлять его в своей галерее. Заработанные деньги шли на покрытие остатка по кредиту и кое-что оставалось на жизнь, но в роскоши я не купалась. Все мои дизайнерские вещи и вот такие бутылочки «Барбареско» – подарки Гэбриэла, который, как оказалось, щедр душой ко всем юным художницам.

Я всерьёз подумывала о том, чтобы выкинуть «Лабутены» – эти прелестные, блестящие, сногсшибательные лодочки из чёрной кожи и самих звёзд. Пятнадцать сантиметров изыска, которые делали мои бёдра ещё обворожительнее. Слишком уж они напоминали о Гэбриэле. И о его новой музе, которой он подарил точно такие же. Так я и вычислила их секрет. Гэбриэл Бертье допустил маленькую проволочку. Не хочешь попасться на измене – не дари своим любовницам одинаковые подарки. И не целуй их в засос средь бела дня.

Я оказалась на улице без работы, но вполне могу оказаться на улице без жилья, если не придумаю, как найти новый источник дохода и выплачивать взносы по кредиту за квартиру. Остаточная сумма была не так страшна, но я не могла потерять всё за пару просроченных месяцев. Я слишком много работала и слишком много пережила, чтобы закончить в переулке в компании бездомных людей и бродячих котов.

– Тебе повезло, что Гэбриэл не позвонил в полицию.

Учительский голос Сид с укором вещал из динамиков телефона. Я оставила её ругать меня по громкой связи на журнальном столике, куда складировала вырезанные головы Гэбриэла. Как жаль. Столько испорченных фотографий, где я вышла вполне себе ничего. Теперь у меня останется целый альбом фоток себя любимой с призрачной рукой на моём плече, но без тела, которому она принадлежит. Когда человек уходит из твоей жизни, он не исчезает навсегда. Его присутствие отдаёт фантомной болью, как после ампутации ноги. Только тебе ампутируют сердце.

– Он бы не посмел. – Икнула я, скорчив рожицу улыбающейся голове Гэбриэла. – Это мои картины.

– Да, но права на их продажу принадлежат «Арт Бертье». – Возразила Сид то, что я и так уже знала. – А ты просто стащила их со стен и уволокла с собой.

Они и теперь грелись в лучах осеннего солнышка на мансарде, бережно укрытые покрывалом от ультрафиолета и посторонних глаз. Я писала их несколько месяцев и просто не могла оставить Гэбриэлу, какие бы сделки мы не заключали.

– Я бы и остальные забрала, – созналась я без тени вины. – Но у меня, к сожалению, только две руки. Но я ещё вернусь за своим пейзажем с холмов Малхолланд Драйв, вот увидишь. Это одна из первых картин, которые я написала здесь, в Лос-Анджелесе, в своей новой жизни. Она должна быть у меня.

– Ох, Эмма, ты играешь с огнём…

– Когда тебя столько раз бросают в огонь, ты уже не боишься обжечься. Но ты лучше утешь меня хорошей новостью. Ты нашла кого-нибудь для меня?

– Прости, Эмма. – Жалобно вздохнула Сид. – Но никто из моих знакомых не рискнёт работать с молодыми художниками. Им нужны уже известные имена. На новизне денег не заработаешь, потому Гэбриэл и был идеальным вариантом. Он не боялся пробовать новое, не боялся искать свежие таланты.

– Причём таланты любого рода. – Пробормотала я в бокал, намекая на его новую пассию.

– Я тебя предупреждала…

– Знаю, Сид, знаю! Не читай мне нотаций, а лучше скажи, что делать. Скажи, что у тебя есть план!

– Вообще-то…

– Не может быть! – Я отбросила маленьких Гэбриэлов и придвинулась ближе к динамику, словно могла упустить нечто важное. – Сид, я тебя обожаю!

– Рано радуешься. Идея тебе не понравится. Но другой у меня нет.

– Надо кого-то убить? – Пошутила я.

– Нет.

– С кем-то переспать? – Испугалась я. До такого я бы уж точно не опустилась!

– Мы не в Голливуде!

Всего-то в парочке миль от него, ну да ладно.

– Не томи, Сид! Я согласна на всё, иначе мне не выплатить кредит за квартиру.

– Только ты так сразу не отказывайся.

Сид слишком хорошо меня знала, чтобы просить о подобном. Меня не заставить делать то, что мне категорически не хочется делать. Один толстосум-почитатель искусства предложил мне сто тысяч, если я напишу его портрет и приукрашу пару деталей в области его лысеющей кочерыжки и ширинки. Но я не привыкла врать – ни в жизни, ни в искусстве – потому отказалась изображать на его лысине буйный сад из волос, а самого его вместить в тело на три размера меньше. Так я лишилась ста тысяч, зато оставила при себе свою гордость. Хочешь хорошо получаться на портретах, налегай на педали, а не на «Биг Маки».

– Твои работы очень понравились одному состоятельному человеку. – Начала издалека Сид. – Его зовут Хьюго Максвелл, слышала о таком?

Я помотала головой и только потом вспомнила, что Сид меня не видит.

– Нет.

– А вот в Берлингтоне о нём слышал каждый.

– Где?

– В Берлингтоне. Это Вермонт.

– Ты хочешь сказать, что этот богатей из Вермонта хочет купить какую-то из моих картин?

– Нет. Он хочет, чтобы ты нарисовала для него серию картин.

Даже благородные градусы «Барбареско» не смогли усыпить мою бдительность. Довольно странная просьба от состоятельного человека, известного на весь городок в далёком штате Вермонт, к ещё неизвестному художнику, что не продала и десяти картин. Такое заманчивое предложение могло прийти в голову, только если за ним кроется что-нибудь непристойное.

Как только эта мысль пришла в мою слегка дурманую голову, я издала вопль ужаса.

– Всё в рамках приличий! – Осадила меня Сид. – И как раз по твоей части. Этот Хьюго Максвелл до смерти обожает родные края и хочет, чтобы ты изобразила несколько его особенно любимых мест. Открывает что-то вроде родовой галереи в своём поместье.

Поместье. Родовая галерея. Будто меня просили прибыть к имению Джейн Остен и запечатлеть своё почтение на вычурном балу. Звучало слишком заманчиво для той, кому некуда было податься. Кто ужинал вином и отчаянием.

– И что мне нужно делать?

– Поехать в Вермонт и встретиться с этим мистером Максвеллом. Скорее всего придётся задержаться на какое-то время, но о жилье не беспокойся.

Безумная догадка окрылила моё воображение.

– Я что же буду жить в его шикарном поместье?

Но Сид поступила как всегда – быстро спустила меня с небес на землю. Ложка дёгтя найдётся в каждой банке мёда.

– Нет. Но я нашла тебе уютный домик. – Воодушевлённо рассказывала Сид. – С камином, террасой для мольберта и видом на лес.

– Но это должно быть стоит бешеных денег?

– Сущие гроши. – Отмахнулась Сид. – Хозяин ищет того, кто присмотрит за его домом, пока он в отъезде. Его не будет три месяца, поэтому коттедж в твоём полном распоряжении.

Каждое Рождество мы с бабушкой Эльмой праздновали в тихом семейном кругу, правда, кругом его назвать язык не поворачивался. Мы скорее напоминали короткий отрезок, который соединял две точки. Я и бабушка. Зато наши узы были куда крепче, чем у семейств моих одноклассниц, где всё казалось показным. У нас же всё было по-настоящему. Скромный ужин с обязательными чесночными пампушками, творожный штоллен на десерт и маленькая ёлочка, что мы из года в год украшали старыми игрушками из коробки с чердака. На них местами красовались вмятины или сколы. У некоторых зверят не хватало уха или хвоста. А лампочки горели через одну. Но нам всегда хватало волшебства, потому что половину лапок мы завешивали конфетами.