Не одна. Три луны, висящие в небе — огромные, яркие, слишком близкие. Одна — полная, круглая, как блюдо. Вторая — в три четверти, со скошенным краем. Третья — тонкий серп, изящный, как улыбка Чеширского кота.

Красиво.

И неправильно.

И как я сразу не заметила?!

Но я не остановилась. Не закричала. Просто смотрела, кружась в руках незнакомца, пока небо не поплыло снова, и луны не слились в три серебряных пятна.

Всё было таким чертовски красивым.

Волк отпустил меня, и я упала в другие руки — женщины с лисьей маской, чьи пальцы были тёплыми и мягкими на моей коже. Она улыбнулась — белые зубы сверкнули в полумраке — и передала меня дальше.

Хоровод не прекращался.

Он кружил, вращался, втягивал всё глубже в своё сердце, туда, где музыка была громче, огни ярче, а воздух гуще.

Я перестала сопротивляться.

Тело знало, что делать — как двигаться, куда ступать, как качать бёдрами в такт барабанам. Руки поднимались и опускались сами, описывая плавные дуги. Голова откидывалась назад, чёрные волосы развевались, и я чувствовала себя... свободной.

Не Мейв О'Коннор, владелицей агентства недвижимости.

Не невестой, которая через два дня выйдет замуж за правильного, подходящего мужчину.

Не деловой женщиной в костюме за две тысячи евро, которая контролирует каждую секунду своей жизни.

Просто — женщиной, которая танцует.

Которая живёт.

И в этот момент — между одним вдохом и следующим, между ударом барабана и взлётом флейты — моё тело совершило очередной поворот, и взгляд скользнул через поляну.

Через дым костров. Через мелькающие силуэты танцоров. Через мерцающий воздух, густой от жара и благовоний.

И упал на возвышение у подножия самого большого дуба.

Там, где столы ломились от еды и питья. Где факелы горели ярче всего, отбрасывая длинные золотые тени. Где воздух казался плотнее, насыщеннее, словно само пространство сгущалось вокруг этого места.

Стоял трон.

***

Нет. Не стоял.

Он вырастал из самой земли — живой, древний, сплетённый из корней, ветвей и чего-то ещё, что я не могла разглядеть в мерцающем свете костров. Ствол дуба за ним был так широк, что казался частью трона, или трон был частью дерева — граница между ними терялась, размывалась, становилась единым целым.

Резьба покрывала каждый сантиметр — руны, спирали, переплетённые узоры из листьев и виноградных лоз, животных и птиц, которые, казалось, двигались в отблесках пламени. Олени с ветвящимися рогами. Лисы с хитрыми мордами. Вороны с распахнутыми крыльями. Всё это вилось, сплеталось, перетекало одно в другое, создавая узор настолько сложный и прекрасный, что глаза болели, пытаясь проследить хотя бы одну линию до конца.

И на этом троне сидел мужчина.

Я замерла посреди танца, забыв о музыке, о хороводе, о руках, которые пытались потянуть меня дальше.

Он сидел, откинувшись на спинку трона, ноги широко расставлены в позе абсолютной уверенности — властной, расслабленной, почти вызывающей. От неё перехватывало дыхание. Голова слегка склонена набок, как у хищника, который наблюдает за добычей, но не спешит наброситься — потому что знает: она никуда не денется.

Одежда была минимальной — на бёдрах узкая повязка из выделанной кожи, расшитая символами, которые пульсировали золотом в свете костров. Торс обнажён, покрыт рунами от запястий до живота — древние знаки, впаянные в плоть, светились алым и золотым. Поверх плеч — накидка из ткани цвета осени, тяжёлая, переливающаяся оттенками заката — от бледно-золотого до глубокого багрового, ниспадающая складками на спинку трона.

На голове корона. Сплетённая из рябиновых ветвей, усыпанных алыми ягодами, перевитых дубовыми листьями и чем-то ещё — может, золотыми нитями, может, светом, застывшим в форме.

Волосы — тёмные, цвета осеннего мёда с проблесками золота и меди — падали на плечи волнами, обрамляя лицо, которое было...

Господи.

Которое не могло принадлежать человеку — слишком точёное, слишком совершенное, как статуя, что ожила и сошла с пьедестала.

Выступающие скулы. Резкая линия челюсти. Губы, чувственные и жестокие одновременно, сейчас изогнутые в лёгкой, насмешливой полуулыбке. Нос с лёгкой горбинкой, который должен был бы портить лицо, но вместо этого делал его интереснее, опаснее.

И глаза.

Даже через дым, через мерцающий воздух, через всю поляну, разделявшую нас, я видела их.

Янтарные.

Не карие. Не золотые. Янтарные — цвета застывшей смолы с огнём внутри, пронзительные, как взгляд ястреба, который видит каждую мелочь, каждую слабость, каждую тайну.

И эти глаза смотрели прямо на меня.

Сердце пропустило ещё удар.

Я стояла посреди поляны, посреди танцующей толпы, с растрёпанными волосами, расстёгнутой блузкой, порванными чулками, босыми ногами в грязи — и не могла отвести взгляд.

Он не шевелился. Просто смотрел.

И в этом взгляде было что-то — тяжёлое, горячее, первобытное — что проникало под кожу, оседало в животе расплавленным свинцом, заставляло нутро сжиматься от чего-то, что было слишком близко к страху, но совсем не было страхом.

Я сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту.

Кто он?

Организатор? Актёр? Какой-то богатый эксцентрик, который устраивает языческие праздники для развлечения?

Но даже пока я формулировала эти мысли, что-то внутри — глубоко, там, где кончается разум и начинается инстинкт — кричало, что это неправда.

Что он не играет роль.

Что он и есть тот, за кого себя выдаёт.

Король.

Музыка вокруг стихла — не резко, но постепенно, как отлив. Барабаны замедлили темп, флейты затихли, голоса смолкли один за другим. Танцоры вокруг меня отступили, расступились, образуя живой коридор между мной и троном.

На поляну опустилась тишина — плотная, звенящая, полная ожидания.

Я стояла одна посреди круга из сотен лиц, которые смотрели на меня. Костры горели ярче, отбрасывая длинные тени, которые дрожали и вытягивались, как живые.

И он всё ещё смотрел.

Полуулыбка на губах углубилась — не сильно, едва заметно, но я видела. Он был доволен.

Чем?

Мой приход развлёк его? Я — развлечение? Шут, который забрёл на праздник в деловом костюме?

Злость вспыхнула, горячая и неожиданная, прожигая остатки дурмана от напитка.

Я выпрямилась, расправив плечи, подняв подбородок. Если он ждёт, что я опущу взгляд, сожмусь, отступлю — ошибся адресом.

Мейв О'Коннор не прогибается. Ни перед кем.

Я сделала шаг вперёд.

Потом ещё один.

Толпа молчала. Только треск костров, только шелест ветра в кронах дубов над головой.

Я шла через поляну — медленно, не спеша, держа спину прямо, глядя ему в глаза. Каждый шаг отдавался в ушах — тук-тук-тук — громче барабанов, которые только что гремели.

Десять метров. Пять. Три.

Я остановилась у подножия возвышения, на котором стоял трон.

Вблизи он был ещё более внушительным. Резьба вилась так сложно, что глаза не могли удержать ни одного узора — они перетекали, сдвигались, менялись, как будто трон был живым. Воздух вокруг был плотнее, теплее, насыщенный запахом осенних листьев, спелых яблок, дыма и чего-то пряного, дурманящего.

Но трон был лишь фоном.

Всё внимание поглощал мужчина, сидящий на нём.

Возраст? Сложно сказать. Лицо было молодым — может, тридцать, может, чуть больше — но в глазах была древность. Что-то старое, усталое и бесконечное одновременно.

И эти глаза сейчас смотрели на меня с лёгким любопытством, как на диковинную зверушку, которая забрела на территорию хищника.

— Ну что ж, — произнёс он, и голос был низким, бархатным, с лёгким акцентом, которого я не могла определить. Не ирландский. Не британский. Что-то другое, старое, как сам язык. — Похоже, у нас гостья.

Он говорил негромко, но голос разнёсся по всей поляне, отразился от деревьев, заполнил пространство.

Я сжала челюсти, сдерживая первую реакцию — огрызнуться. Вместо этого я изобразила лёгкую, вежливую улыбку — ту самую, которой встречала клиентов, думающих, что могут меня обвести вокруг пальца.

— Похоже, я случайно попала на частную вечеринку, — сказала я ровно. — Прошу прощения за вторжение. Укажите мне дорогу обратно, и я уйду.

Он наклонил голову чуть сильнее, медные волосы скользнули по плечу, и полуулыбка стала шире.

— Дорогу обратно? — переспросил он, и в голосе послышалась насмешка, лёгкая, как перышко, но острая, как лезвие. — Смертная, ты же понимаешь, где оказалась?

Смертная.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и странное.

Я нахмурилась.

— На празднике Самайна, судя по антуражу. — Я оглянулась на костры, на танцоров в костюмах, на столы с едой. — Впечатляющая постановка, должна признать. Костюмы особенно хороши. Откуда арендовали?

Тишина.

А потом — смех.

Сотни голосов взорвались одновременно — звонкие, весёлые, насмешливые. Они смеялись надо мной, над моими словами, над моим непониманием.

Мужчина на троне не смеялся. Он просто смотрел, и в янтарных глазах плясали искорки — не злые, скорее заинтригованные.

— Костюмы, — повторил он медленно, смакуя слово. — Арендовали.

Он поднялся.

Движение было текучим, неторопливым — как хищник, который решил, что пора закончить игру. Мышцы живота сократились, перекатились под загорелой кожей, покрытой рунами. Пальцы скользнули по подлокотникам трона — медленно, почти ласково — прежде чем он оторвался от сиденья.

Накидка соскользнула с плеч и упала на спинку трона тяжёлыми складками, оставив торс полностью обнажённым.

На запястьях — массивные наручи с янтарём. На шее — амулеты из резной кости, свисающие на сплетённых кожаных ремешках.

Он шёл медленно — не спеша, наслаждаясь каждым шагом, каждым моим вдохом, который становился всё быстрее.

Шаг. Ещё один.

Ближе.

Моё дыхание сбилось. Нутро сжалось — расплавленное, жадное, неправильное.

Я запрокинула голову, чтобы смотреть ему в лицо — боже, он был высоким, почти на две головы выше меня — и мгновенно пожалела об этом.

Вблизи его взгляд был ещё интенсивнее. Янтарь с огнём внутри, который выжигал каждую мысль, каждое слово, оставляя только пустоту и это странное, тянущее ощущение в животе.

— Скажи мне, смертная, — произнёс он тихо, склоняясь ближе. Запах усилился — осенние листья, дым, что-то пряное и сладкое, что заставляло голову кружиться. — Ты правда думаешь, что это маскарад?

Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями.

— А что ещё? — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Он улыбнулся, и улыбка на этот раз была настоящая, обнажающая белые зубы. Челюсть напряглась — едва заметно, но я видела. Ноздри раздулись, как у зверя, который учуял добычу.

— Тогда объясни мне вот что, — он поднял руку — изящную, с длинными пальцами, на которых поблёскивали золотые кольца, и пальцы сжались в подобие когтей — и щёлкнул.

И мир взорвался светом.

Не яркой вспышкой. Не ослепительным сиянием.

Нет.

Это было мягкое, золотистое свечение, которое разлилось от него волнами, окутало поляну, деревья, толпу и коснулось меня.

Я вздрогнула.

Воздух задрожал, как марево над раскалённым асфальтом. И все вокруг — каждый танцор, каждая маска, каждый костюм — изменились.

Женщина в маске совы, которая только что передавала меня в хороводе, сбросила её — но под ней не было человеческого лица. Глаза были слишком большими, круглыми, золотыми, без белков. Перья росли из кожи — не приклеенные, росли, настоящие, мягкие, вдоль линии челюсти, на лбу, спускаясь к плечам.

Мужчина с оленьими рогами повернул голову, и я увидела, что рога не надеты на маску. Они росли из его черепа — настоящие, костяные, ветвящиеся, покрытые бархатом молодых побегов.

Девушка с венком из рябины улыбнулась мне через поляну, и кожа её лица была зеленоватой, покрытой тонким узором из листьев, как татуировка, но не нарисованная — часть её.

— Что за... — прошептала я, глядя на толпу, которая больше не казалась толпой людей в костюмах.

Руки задрожали. Пальцы сжались в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы.

Это галлюцинации. Вино было отравлено. Или я упала в лесу, ударилась головой, и сейчас лежу без сознания где-то между деревьями, а это всё предсмертный бред.

Но они смотрели на меня. Десятки, сотни нечеловеческих глаз, светящихся в темноте.

Ноги попятились сами — один шаг назад, потом ещё — инстинкт, древний и животный, кричал: беги, беги, беги.

Я остановилась.

Силой вдавила босые пятки в грязь и заставила себя замереть.

Мейв О'Коннор не бежит. Ни от кого. Даже от... чего бы это ни было.

Сердце колотилось так, что грудь болела. Руки дрожали — предательски, унизительно. Я спрятала их за спиной, сцепив пальцы так крепко, что суставы побелели. Но я стояла.

Подняла подбородок. Встретила взгляды этих нечеловеческих глаз — один за другим, не отводя, не моргая.

Я не боюсь.

Я не боюсь.

Боже, я боюсь.

— Добро пожаловать в Подгорье, смертная, — произнёс голос за спиной, бархатный и насмешливый.

Я резко обернулась.

Король стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела, запах осени, исходящий от него. Корона на голове светилась мягким золотым сиянием, отбрасывая блики на его лицо.

И уши.

Я раньше не заметила их из-за волос, но сейчас — когда он стоял так близко, когда свет падал под правильным углом — я увидела.

Они были заострёнными.

Не просто оттопыренными, не деформированными. Изящно заострёнными, вытянутыми, поднимающимися вверх над головой, как у эльфов из сказок, которые мне читала тётка.

Пульс застучал в ушах — громко, оглушительно, заглушая всё остальное.

— Это... — начала я, но голос сорвался.

— Реальность? — подсказал он, склоняя голову набок, и острые уши слегка дёрнулись — как у кота, который прислушивается к звуку. — Да, смертная. Это реальность.

Он сделал шаг ближе, и я отступила — инстинктивно, не думая — но спина упёрлась во что-то твёрдое. Ствол дуба.

Он положил ладонь на кору рядом с моей головой — медленно, не торопясь, давая мне время увидеть каждое движение. Пальцы раскрылись, прижались к стволу, мышцы предплечья напряглись. Вторая рука легла с другой стороны, загоняя в угол, не касаясь, но окружая.

Клетка из плоти и силы.

— Ты выпила наше вино, — прошептал он, и дыхание коснулось моей щеки, тёплое, пахнущее мёдом. Его грудь оказалась в нескольких дюймах от моей — так близко, что я чувствовала каждый удар его сердца, каждое напряжение мышц, каждую волну жара, исходящую от кожи.

— Ты танцевала в нашем хороводе. Ты пересекла границу между мирами в ночь Самайна, когда завеса тоньше всего.

Его взгляд впился в мой, пронзительный, без пощады. Зрачки расширились — чёрные омуты в янтарном море.

— И теперь, смертная, ты должна заплатить, — выдохнул он, и голос стал ниже, темнее, вибрировал где-то в груди.

Пальцы скользнули по моей щеке — едва касаясь, но кожа вспыхнула под этим прикосновением, как от ожога. Большой палец провёл по скуле, спустился ниже, очертил линию челюсти, задержался у пульсирующей точки на шее.

Между бёдер пульсировал голодный жар — постыдный, невозможный для игнорирования. Нутро сжалось, расплавленное и жадное, требуя чего-то, чего я не хотела признавать.

— Заплатить? — Я заставила себя встретить его взгляд, подняв подбородок так резко, что наши лица оказались на волосок друг от друга. — Чем именно?

Он улыбнулся — медленно, опасно. Ноздри раздулись, вдыхая мой запах. Челюсть напряглась, как будто он сдерживался.

Его свободная рука опустилась к моей талии — не касаясь, но так близко, что я чувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань блузки. Пальцы раскрылись, зависли в миллиметре от моего бока.

— У меня есть вопрос к тебе, смертная, — прошептал он, и голос стал ещё ниже, почти рычанием. — Ты девственница?

Я моргнула, ошарашенная.

— Что? — вырвалось у меня.

— Ты…. Девственница? — повторил он, не отводя взгляда. Большой палец на моей шее начал медленно поглаживать пульсирующую точку — вверх-вниз, вверх-вниз, гипнотизирующе. — Потому что, если да, то это меняет условия.

Мой мозг споткнулся об этот вопрос, пытаясь понять, к чему он клонит.

— Нет, — выдавила я, и голос прозвучал хрипло. — Не девственница. Это... какое это вообще имеет значение?

Его улыбка стала шире. Глаза вспыхнули — буквально, золотые искры пронзили янтарь.

— Всё значение, — выдохнул он. Пальцы на талии сжались, наконец коснувшись, вдавливаясь в мягкую плоть через ткань. Притянули меня на дюйм ближе — так близко, что между нами не осталось воздуха, только жар его тела, впитывающийся в мою кожу.

— Видишь ли, — продолжал он, и голос стал почти ласковым, что делало его ещё опаснее, — если бы ты была девственницей, я бы просто взял твою кровь. Один порез, одна капля, и долг был бы оплачен.

Его взгляд опустился к моим губам — голодный, жадный, откровенный. Язык скользнул по его нижней губе, медленно, как будто он уже пробовал меня.

— Но раз ты не девственница... — Он склонился ещё ближе, так что губы почти коснулись моего уха, и я почувствовала, как его грудь прижалась к моей. — Я возьму кое-что другое.

Зубы скользнули по мочке уха — лёгкое, обещающее прикосновение.

— Эту ночь, смертная, — прошептал он, и в голосе послышалось торжество, тёмное и первобытное, — ты моя.