Матрена была младшей сестрой, маминой дочкой и, в отличие от старшей, улететь из родительского гнезда не стремилась. Так и осталась с родителями. Там же в деревне вышла замуж за местного деревенского парня и дальше райцентра и области никуда не выезжала.

Встречались сестры лишь изредка, когда Дусе, удавалось вырваться на Родину,, показать старикам внуков. У Матрены детей не было. С годами встречи сестер становились все реже и реже, а к старости осталась только переписка.

Марина на бабушкиной Родине не была никогда и вот решилась приехать. Бабули уже год нет в живых, а все никак не привыкнешь, что она не войдет в комнату, не сядет в любимое кресло с вязанием или не позовет пить чай с мятными пряниками, на сон, грядущий. Хорошо в такие вечера было просто так за чашкой горячего ароматного чая сидеть и слушать бабушкины рассказы о житье – бытье, а повидала она много за кочевую жизнь офицерской жены. Но особенно интересны были воспоминания о детстве и юности, которые прошли в Сибири. И о Матрене. Сестра была робкой и не очень общительной, но был у нее дар от Бога – целительство. Сначала, родители заметили необычные способности у младшей дочери: то руками поводит и головную боль снимет, то кровотечение из раны остановит, нажав пальцем на невидимую точку, да и рана заживала неправдоподобно скоро!

Потом, она стала помогать односельчанам, а с годами потянулся народ и из более дальних мест. Никому Матрена не отказывала, а вот себе помочь не могла, так и состарились они с мужем бездетными сиротами – видно, такова плата за дар. Сначала, один за другим умерли постаревшие родители, а еще через два десятка лет схоронила мужа. И осталась Матрена одна век вековать. Одиночества не чувствовала – помогала людям, но чувство это хитрое: сидит и ждет до поры, до времени, а к старости, да к немощи подкрадывается все ближе и ближе, и берет власть над слабым человеком, но не такова была бабка Матрена.

Со смертью сестры переписка бы прекратилась, но внучка Марина взяла на себя обязанность писать письма Матрене, как и обещала бабушке. Сначала, чтобы скрасить старушке одиночество редкой весточкой, а потом, увлеклась. Бабушка Матрена, несмотря на жизнь в глуши оказалась очень интересным человеком и, наконец, Марина созрела для того, чтобы познакомиться с далекой, но не дальней родственницей. Предательство Антона лишь оказалось дополнительным поводом для этого. Сразу, после летней сессии и собралась. Последнее лето полноценных институтских каникул, а потом, пятый курс, диплом и работа, больше не вырвешься.

– Плюнь на этого мерзавца! Хватит изводить себя! – причитала мама, -

куда ты поедешь? Люди на юг едут отдыхать, а ты в Сибирь, комаров

кормить!

– Ну, надо же мне хоть раз побывать на Родине предков! С Матреной

хочу познакомиться, – настаивала Марина.

– Да там, наверное, и мобильный-то не берет, вдруг случится чего, не дай Бог, конечно, а я и знать не буду! Ты, что хочешь, чтобы я инфаркт заработала?! Нет, не могу отпустить!

– Мамуля, я уже взрослая, что со мной может случиться? В лесу, что ли заблужусь? Обещаю, пока будет связь, изведу тебя звонками, а потом, с каждой станции буду слать телеграммы. И как доберусь, тоже сообщу. А хочешь, мам, поехали вместе! – это был хитрый психологический ход. Марина знала, что мама откажется, она закоренелая горожанка, москвичка в неизвестно, каком колене. Ее и в ближайший подмосковный лесок за грибами не заманишь, не только в сибирскую тайгу. Трюк удался:

– Что ты, Мариночка, а папу-то мы на кого оставим, у него, ведь, работа, да и что мне там делать? – выкрутилась мама, – ты уж поезжай, раз решила, а мы с папой тут волноваться будем, только звони и пиши, непременно, но я все равно, валокордином запасусь!

Вопрос с мамой с повестки дня был снят. Оставались подруги, ну, кроме Оксанки, конечно. Девчонки просто пребывали в шоке от такого вероломства и Марину жалели, а Оксанку презирали:

– Марин, да плюнь ты на них! Ничего ведь у этих придурков не

получится! Вот увидишь! На чужом несчастье, своего не построишь!

Да и не любовь у них никакая, подлость тупая только, а у Антохи, так вообще, дурь! Это Оксанка – стерва, всё от зависти, а Антоха – настоящий тупой баран!

– Ты, что, Мариш, с ума сошла? Клин клином выбивать надо: клубы, тусовки разные. Давай уж лучше на Кипр махнём или хоть в Турцию, ну на худой конец, в Крым, а ты в какое-то Мухоморово собралась!

– Еду искать снежного человека, в Москве парни – говно! – отшучивалась Марина.

– Может, поищем пляжного человека? – предлагали девчонки. Но Марина была непреклонна, и подруги смирились, -

– Ладно, поезжай, только возвращайся и снежного человека не забудь, или, хотя бы, его шкуру. И еще кедровых орехов, побольше…

Глава 4.

И вот, наконец-то позади долгая дорога: несколько дней в поезде промелькнули, как многосерийное кино, основным лейтмотивом которого были виды, сменяющие друг друга за окном, постепенно переросшие в один сплошной лес, потом автобус, и телега с лошадью, что совсем уж непривычно для столичной пассажирки…

Укатанная грунтовка вильнула в очередной раз между сосен, и глазу открылась потрясающая красота: небольшая речушка, окутанная утренним туманом, петляла на свободном от леса пространстве и уходила в чащу. В изгибе ее петли, на небольшой возвышенности рассыпались высокие избы с огородами. И все это в обрамлении светлого, почти прозрачного березняка. А трава – просто изумруд, такой зелени в Москве не увидишь. Солнце поднялось над кронами совсем недавно и осветило деревню, спрятавшуюся в лесу. Роса еще не высохла, и от этого изумрудные лужайки мерцали бриллиантами крупных капель. Воздух был чистым и прохладным с ароматами трав и сосновой хвои. Дорога плавно спускалась в туман, к мостику через речку и снова, слегка поднималась в деревню.

– Вот и Калиновка – конечный пункт назначения, – гордо сообщил дед

Матвей, сосед бабки Матрены, которого она специально откомандировала на станцию, встречать внучку. Всю дорогу, а она заняла почти три часа, дед исправно развлекал Марину, периодически покуривая самокрутки с ядрёным самосадом. Колоритный старик, как из старых советских кинофильмов: загорелое обветренное лицо, всё вдоль и поперёк изрыто морщинами, большие такие же морщинистые и тёмные кисти рук с толстыми загрубевшими ногтями, а между средним и указательным пальцами правой руки всё жёлтое от цигарок. Одет дед Матвей тоже был традиционно по-деревенски: штаны, заправленные в кирзовые сапоги, старая клетчатая рубаха под ремень, а сверху потрёпанный, видавший виды пиджак, ну, и засаленная кепка, прикрывала лысину, куда же без неё! Как потом выяснилось – это был постоянный имидж бабушкиного соседа.

Вскоре миновали мостик, поднялись в горку и въехали в деревню. Издалека казалось, что все укрыто сном, но деревня уже ожила: хозяйки выгоняли разномастных коров на выпас, и те послушно собирались в стадо, продвигаясь по деревенской улице, гонимые пастухом. Кричали горластые петухи, встречая солнце, лаяли неутомимые собаки, в общем, кипела жизнь.

– Маришка, глянь-ка, кто на крыльце-то стоит? – спросил дед Матвей.

– На каком? – Марина вертела головой во все стороны.

– Да, вон, третья изба от края, Матренина, а на крыльце – Матрена. Уж заждалась, наверное!

Марина отсчитала третью избу и увидела на крыльце сухонькую старушку в белом платке – это и была бабка Матрена. Сердце так и защемило, как же похожи они с бабулей. Хоть та, конечно, горожанка, платков вообще не признавала, держалась гордо. Но, чем ближе подъезжала телега к дому, тем отчетливей в этой старушке проступали родные черты бабушки Дуси: те, же глаза, улыбка, да всё неуловимо было, похоже. Наконец, Марина не выдержала, спрыгнула с телеги и, раскинув руки, бегом побежала к крыльцу:

– Бабуля! Это – я!

– Мариночка! Внученька! – только и смогла вымолвить бабка Матрена.

Встреча была бурной, со слезами и с радостью. Сразу стало понятно – встретились родные люди, просто разлука была очень долгой. Дед Матвей принес с телеги Маринину сумку и встал у калитки, громко шмыгая носом и, вытирая глаза рукавом пиджака:

– Вот, Васильевна, и дождалась внучку то, и ты не одна теперь, – прокряхтел он, – ну, ладно, поехал я.

А Матрена уже вела Марину в дом, откуда разносился такой соблазнительный аромат свежеиспеченных пирогов, что можно было захлебнуться слюной. Весь день бабка Матрена не расставалась с новообретенной внучкой, вспоминали бабушку Дусю, листали старые альбомы с фотографиями, говорили обо всем, Матрена, лишь изредка отлучалась по хозяйству. За разговорами и воспоминаниями не заметили, как наступил вечер, и деревню накрыла ночь…

Глава 5.

… И вот уже утро. Марина еще немножко понежилась в постели, силясь вспомнить лицо незнакомца из сна, но потом бросила пустое занятие и встала. Бабка Матрена в это время вовсю хлопотала на кухне. На столе стояла кринка парного молока, а из печи она доставала пухлую, запеченную до румянца ярко-желтую, почти оранжевую яичницу.

– Встала, моя родная, давай к столу, кормить тебя буду, как раз и яишенка горячая готова.

– Какая красивая! – изумилась Марина.

– А на домашних яичках, да в русской печке, только такая и получается.

За завтраком бабка Матрена сказала:

– Письмо твое родителям отослала с Михеичем, он сегодня опять на станцию ездил, за внучкой. Может, вам с ней подружиться, а то, что тебе со мной – старухой целыми днями делать? Так и заскучать недолго.

– Что ты, бабуля, мне с тобой совсем не скучно! А кто у нас Михеич?

– Так, дед Матвей, тот, что вчера тебя привёз – Михеич и есть, а внучка у него – Верка, в районе живет с родителями, в техникуме учится. К деду каждое лето ездит с измальства. Твоя ровесница, примерно.

– Можно и с Веркой познакомиться, – не все же девчонки такие стервы, как Оксанка, – подумалось Марине, – а еще тут есть кто из молодых?

– Летом у нас молодых всегда много, к кому внуки, к кому дети едут. Только ко мне все посторонние люди, – вздохнула бабка Матрена.

– Какие еще, посторонние? – не поняла Марина.

– Так, лечиться народ едет, разве откажешь, если помощи попросят?

– Неужели и вправду можно серьезную болезнь без лекарств вылечить? Как-то не верится, – усомнилась горожанка.

– Я институтов не кончала, болезни лечить не пробовала, а человека вылечить можно, главное, причину найти, отчего в человеке хворь завелась. Ты думаешь, девонька, что живёт человек, живёт, и вдруг, не с того не с сего, возьмёт, да и захворает? Нет, не всё так просто в этом мире. Ну, ежели, конечно, он с дерева свалился да спину повредил или ногу сломал, то тут всё ясно. Да и то, чего ему на дереве делать, если он не мальчишка хулиганскго возраста. А вот, ежели вроде причина не видна, а человек сохнуть начал на корню, как дуб, который червь изнутри гложет? Что тогда? А, вот тогда, моя милая, надо этого червя найти. А, найдя, изловить и вывести из человека.

– Какого ещё червя, бабуля? – не поняла Марина.

– Ну, зависть, например, чёрную, она же сглазом, называется. Гордыня бывает, ненависть, ревность, да всякого много. Но зависть самый ядовитый червь, уж поверь мне.

– Почему?

– Да, потому, что она порождает всех остальных червей. Если человек сам завидует кому-то, то он и ненавидеть начинает, до звериного состояния дойти может в исступлении, и ревновать может также исступлённо, даже без любви.

– А, гордыня, как же?

– Тоже зависть, только наоборот, гордец, выставляя напоказ то, что только ему доступно, сам зависть в других порождает и питается ею.

– А сглаз тогда, что такое?

– Это когда зависть, питаясь соками человеческими, такую мощь обретает, что может навредить не только завистнику, но и предмету зависти. Вот слышала, говорят: «чёрной завистью завидует», ну а от чёрной зависти до сглаза рукой подать.

– А, как же, бабуля, такого червя изгнать можно?

– Тут в двух словах не расскажешь, на каждый случай, свой способ. По-разному бывает, такие чудеса видеть привелось, не поверишь, и ничего – справлялась с Божьей помощью, – перекрестилась Матрёна, глядя на образа. – Много народу приезжало, теперь уж не так часто, я старая стала, сил не на все хватает, но и сейчас нет-нет, да и нагрянет, кто… Ладно, хватит об этом, пойдем с Веркой знакомиться…

Знакомство с Веркой состоялось, девицей она оказалась веселой и энергичной. Глядя на неё, Марине всё время хотелось улыбаться, потому, что Верка напоминала солнце. Невысокого роста, крутобёдрая не по годам, рыжая, да ещё и в мелкую кудряшку, со смешными хвостиками, перехваченными разными резинками. Непослушные подволоски выбивались вокруг конопатого курносого лица и создавали пышный солнечный орел, вокруг. На мир Верка смотрела широко распахнутыми круглыми зелёными глазами, обрамлёнными такими же, как волосы рыжими длинными ресницами…

А после знакомства с Веркой, Марина вскоре подружилась и с остальной молодежью. Все они здесь у бабок и дедов, можно сказать, выросли, и все им было с детства знакомо. Вечерами собирались на танцульки, как называл дед Матвей здешнюю дискотеку на свежем воздухе, днём бегали на речку купаться, крутили летние деревенские романы. Марину приняли в компанию с удовольствием, из такой дали-далёкой она была одна, многие ребята и в Москве-то никогда не бывали, расспрашивали столичную гостью обо всём, удивлялись её рассказам, а она удивлялась в ответ. Одним словом, Марина влилась в молодёжный коллектив с удовольствием и уже думать забыла и про змеюку подколодную Оксанку, и про недоумка Антоху.

А дней через несколько, когда все развлечения надоели, девчата собрались в лес, по грибы. Чуть свет, прибежала Верка:

– Баб Матрен, отпусти Маришку за грибами, мы недалеко, к обеду вернемся!

– Да спит она еще, жалко будить, – вяло отказывалась Матрена.

– Встаю, встаю уже! – вскочила Марина.

– Не надо, Мариночка, не ходи! Ты леса не знаешь. Что-то мне волнительно, как-то на душе, не ходи, – уговаривала бабушка.

– Да за кого ты меня, баб Матрен, принимаешь?! Нас много, далеко не пойдем, лес знаем и Маришку не бросим! Или в Чудище Поганое всё ещё веришь? Так это – романтическим дурёхам сказки на ночь! – смеялась Верка.

– Бабуля, отпусти, – уговаривала Марина, – а то, что же, в сибирскую тайгу приехала и в лесу не побывала, смешно даже.

– Ну, хорошо, иди. От девчонок не отставай. Оденься, чтоб мошкара не заела, а я тебе паек соберу пока, – сдалась бабка Матрена…

Глава 6.

Так и пошли. Старушка перекрестила Марину на дорожку и прошептала какую-то молитву. Миновали мостик, немного прошли по дороге и углубились в лес. Разбрелись слегка в стороны, чтобы уж совсем друг дружке на пятки не наступать, но перекликались регулярно. А Марина и вовсе держалась около Верки, не отставала. Не столько грибы искала, сколько по сторонам смотрела. Вот, повернула голову на ритмичный стук и увидела дятла на дереве. Его красная шапочка была хорошо заметна на фоне коричневого ствола. Он упрямо выстукивал свою дробь, и Марина вспомнила, как где-то читала, что дятел умирает не от старости, а от сотрясения мозга.

– Ничего удивительного, – ответила Верка, – попробуй-ка так, побейся башкой об сосну хотя бы один день, а он, бедный, только этим и занимается. Потом, видела белок и зайца, на тропинке попался ужик. Марина испугалась, думала змея, но Верка успокоила:

– Видишь, пятнышки желтые на голове, у змеи таких нет. А ты, что это, с пустой корзиной ходишь? Обратно пойдем скоро. Все с грибами, а у тебя и дно не прикрыто. Хватит головой вертеть, вниз смотри, в траву. Будешь в грибах сомневаться, мне показывай, я все знаю. Меня дедушка еще в детстве научил…

И Марина стала искать грибы, увлеклась не на шутку. А они, то и дело попадаются, и один другого лучше! Сначала, Верке показывала, потом, стала разбираться сама. Отошла немного от подруги, но аукалась с ней регулярно. Наткнулась на такую полянку: боровиков видимо-невидимо, да такие плотненькие, молоденькие, и не одного червивого! Вот, уж вроде, за последним нагнулась, а глаз следующий примечает. Наконец, все собрала, да и корзина уже полная. Крикнула Верку, а в ответ – тишина. Еще покричала, нет ответа.

Вернулась на тропинку, с которой вышла, побежала по ней. Но тропинка оборвалась круглой лужайкой, и куда идти дальше, непонятно. Сколько не аукалась – никто не отозвался. Начал подбираться страх, постаралась собраться с мыслями и вспомнить, как учили когда-то в школе, казалось, абсолютно ненужным вещам: ориентироваться по деревьям, по солнцу. На часах 14.00, значит за полдень, солнце опускается к западу.

А, что толку! Если б знала, посмотрела бы, откуда заходили: с запада, с востока, а может, с севера или с юга. И по стволам ориентироваться, и по муравейникам бессмысленно, если не знаешь, откуда пришел. Попыталась вспомнить, как поднималось солнце, когда дед Матвей привез ее на телеге в деревню. Кажется, разобралась, получалось надо идти на восток, то есть против солнца. Шла долго, но видно, не учла чего-то в своих расчетах и к вечеру, когда стало смеркаться, вся измученная и ободранная, поняла, что окончательно заблудилась. Но остановиться не могла, ужас гнал и гнал ее вперед. Хоть что-то делать, только не отдавать себя этому дикому страху!..

Основная ошибка заблудившихся – загнать себя до бессилия, вместо того, чтобы засветло устроиться на ночлег и продолжить поиски выхода со свежими силами утром, – все эти умные правила всплывали откуда-то, но взять себя в руки Марина никак не могла. И брела, не разбирая дороги, наобум, уже не надеясь никуда выйти. А сумерки сгущались и сгущались. Наконец, стемнело так, что она стала натыкаться на стволы деревьев. Девушка брела, размазывая слезы по грязному исцарапанному лицу. Козина давно была потеряна, лишь за плечами все еще болтался рюкзак, в который бабка Матрена предусмотрительно уложила паек. А Марина еще отказывалась:

– Зачем, все равно, вернусь к обеду, чего лишнее таскать?

– Бери, бери, лучше лишнее протаскать, чем без необходимого остаться. В тайге всякое может случиться, – учила бабка Матрена.