Цитаты из книг автора «Елена Якович»

я думаю, что в конечном счете, если хотите, это даже оправдается, но только при том условии, что мы, Россия, найдем в себе силы и способы об этом вразумительно рассказать. Так, чтобы люди не подвергались соблазну просто плюнуть на все и бежать… Россия должна сделать это, должна добиться осмысления – внутреннего для себя и осмысления для других – своего уникального и страшного исторического опыта. Россия должна это сделать. И пока она очень медленно к этому движется. К сожалению, движется путем повторения, попадая опять в некоторые западни, которые когда-то ей были расставлены.

Америке целые лаборатории работают до сих пор по развитию идей Выготского. Это была попытка объяснить человеческую психологию через культуру. Выготский сам пользовался термином “историко-культурная психология”. То ест

Мы внутри истории страны, которая в основном испытывала отрицательные эмоции, и правильно.

Из старых друзей отца, отправленных в ссылку в тридцать седьмом году, там был Абрам Маркович Эфрос, искусствовед и замечательный переводчик Данте. Вообще такой всё знавший человек. Он к нам довольно часто приходил. Он мог позволить себе сочинить и прочитать отцу стихотворение, которое заканчивалось строчками: “Войну проиграет не русский народ – войну проиграет советская власть”.

Впрочем, Жирмунского прямо из тюрьмы привезли, он, по-моему, третий раз сидел. Его сажали как немца. Притом что он еврей, но он был специалистом по немецким диалектам Поволжья, и поэтому его посадили.

Седьмого ноября на параде в Куйбышеве, где мой отец как привезенный корреспондент присутствовал, Ворошилов произнес, а отец мне повторил его слова: “Я вас приветствую во второй временной столице Советского Союза”. Никогда ни в каких документах не значилось это выступление. У отца было впечатление, что все кончилось.

Асеев отличался вольностью на словах. Писал такие просоветские сочинения, а на словах очень даже ворчал. Он сказал: “Что происходит в Москве? Пастернака ставят на крышу дома, где живут писатели, ловить бомбы. Это все равно что Леонардо да Винчи поставили бы ловить бомбы”.

Е. Якович. На этом протяжении двадцати одного года менялось ли ваше отношение к России и к тому, что там происходило, чисто на уровне чувства, ощущения? Было ли это ближе, дальше, или она всегда равноудалена, или не равноудалена, а просто всегда с вами? И. Бродский. Разумеется, менялось, разумеется. Были те или иные раздражители. Но существовал и существует во всех моих ощущениях, моих состояниях, в которые я приходил по поводу возлюбленного отечества, один общий знаменатель: колоссальное чувство сострадания и жалости. Жалости. Е. Якович. Почему жалости? И. Бродский. Потому что жизни людей идут очень часто, то есть в масштабах целого населения страны, не по естественному руслу. Люди живут не совсем той жизнью, на которую у них есть право, я думаю. И колоссально жалко, что так… Колоссально жалко людей, которые бьются с бредом, с абсурдом существования. Ну, просто жалко людей. Они могли бы быть счастливее.

Но главное, предлагал нам сделать с ним цикл о великих англоязычных поэтах ХХ века – Фросте, Одене, Элиоте и Йейтсе. Особенно о первых двух. И в скобках: «это – уже мои собственные предпочтения». Он писал, что Фрост гениально переведен на русский Андреем Сергеевым. А Оден – тоже переведенный, но хуже – был в большой дружбе со Стравинским…

О церквях что я вам хочу сказать. Их довольно много здесь, как вы могли, наверное, заметить. Почти каждые двадцать-тридцать, ну, по крайней мере, сто или двести квадратных метров существует церковь. Я не знаю, о чем это свидетельствует. Ну, это католическая страна, и они в разное время строились, все как полагается. Но я думаю… это моя фантазия, я не знаю этого наверняка, может быть, я абсолютно неправ. Я думаю, что это объясняется следующим обстоятельством: дело в том, что Италия, как и Голландия, – это две страны, которые избежали индустриальной революции. Более того, Италия долго избегала объединения. Италия – это страна чрезвычайно личная. То есть это страна, где, скажем, государство, партия, идеология и даже, в конце концов, церковь не играют роли. И единственный главный объединяющий элемент – это семья. И все церкви, которые вы видите, они, в общем, более или менее дела семейные. Это не потому, что человек замаливает грехи, но в каком-то районе, в каком-то участке живет какое-то количество людей, которые предпочитают ходить в эту церковь. Это такие, как бы сказать, Монтекки и Капулетти, но на уровне привычного устройства жизни… Это как домашние часовни до известной степени.