Гороховый суп.

Солнце в самой высокой точке. Жарко. За колючей проволокой стоит маленькая девочка и неотрывно смотрит, как немецкий солдат ест гороховый суп.

Солдат сидит на траве, положив локти на колени и, неспешно, тщательно пережевывая хлеб, аккуратно подносит корту ложку с супом.

Запах от супа такой сильный, что перебивает аромат трав: кашки, зверобоя, медуницы…

Девочка не шелохнется. На длинном до головокружения вдохе она вбирает в себя запах горохового концентрата и затем сглатывает слюну. Воображаемый прием пищи во время обеда часового позволяет ей на время отогнать чувство голода. Она знает, что солдат оставит ей на дне котелка две ложки супа, которые она разведет водой из ручья и отнесет маме и брату, лежащим без сознания в тифозном бараке.

Немец закончил есть. Он кинул в металлическую посудину корочку хлеба, аккуратно собрал с колен крошки и бросил туда же; отодвинул от себя котелок и блаженно вытянулся на траве, положив руки за голову.

Часовой не видит девочку, но знает, что на слово «комм» она появится: маленькой ящерицей проскользнет под проволокой, возьмет посуду и пойдет к ручью.

Когда за спиной послышался шорох, солдат потребовал:

– Шнель унд зер гут!¹ – и, устроившись поудобнее, задумался. Лена спускалась к ручью, мысленно повторяя наставление:

– Шнель… шнель… гут…

Она подлезла под раскидистый куст ивняка, чтобы ее случайно никто не увидел. Осторожно, чтобы не пролить то, что было на дне котелка, дополнила содержимое двумя ложками воды и размешала.

– Как мало супа! – девочка добавила в котелок еще одну ложку воды и снова размешала.

На дне котелка мутная, светло-зеленая жидкость с маленькой корочкой хлеба. Лена мгновение медлит, а потом вынимает ложкой размягченную корочку и кладет ее в рот. Ни мама, ни брат от слабости не могут глотать, поэтому она может позволить себе съесть эту драгоценную корочку. Но глотать не спешит. Пока корочка во рту, сохраняется ощущение сытости.

Продолжая сосать корочку, девочка идет к баракам. Это всегда трудный путь. Вот и теперь она видит в траве бледное лицо со стеклянными зрачками…

Перед возникшим препятствием Лена останавливается. Ей немного страшно, но немец сказал: «Шнель!», и она, чуть-чуть подумав, осторожно обходит холодное тело.

Наконец, малышка добралась до мрачного дощатого барака. Внутри темно и душно от разгоряченных и потных тел больных тифом людей, кутающихся во рвань.

Немцы сюда не заходят – боятся заразиться. Лежачих больных обслуживают сами больные из тех, кто еще хоть как-то держится на ногах.

Лена становится на колени возле матери, осторожно касается ее спекшихся губ ложкой, смоченной в остатках горохового супа, и ждет, когда они приоткроются. Она оттягивает у мамы нижнюю губу, как это делают взрослые, когда дают больным пить, и водит ложкой по светлой полоске слизистой, раздражая ее.

Запах светло-зеленой бурды наконец оказывает действие; мама рефлекторно сглатывает слюну вместе с частичкой влаги, капающей с ложки.

Девочка присаживается на корточки к брату и повторяет все то, что делала с мамой, но Коля не выказывает признаков сознания.

«Накормив» маму и брата, Лена через страшную поляну снова выходит к ручью, теперь уже для того, чтобы вымыть котелок.

Но сначала она набирает в него немного воды и долго крутит ложкой, чтобы вода стала вкусной – такой же, как суп, что ел немец.

Когда «суп» третьей очереди готов, Лена быстро выпивает бесцветную воду и по-взрослому, белым песочком, поднятым со дна ручья, прочищает края и дно котелок.

Мелкий чистый ручеек приветливо журчит в зеленом ложе оврага, и девочке кажется, что она попала в чудесный край, тихий и теплый. Вот только задерживаться здесь нельзя. Немец сказал: «Шнель!» – и она спешит, соблюдая осторожность. Никто из охраны не должен видеть в ее руках котелок. Скрытая высокой травой, она поднимается по небольшому откосу, пробирается вдоль колючей проволоки на пост часового и ставит рядом с ним чистый котелок.

– Битте… их комм, шнель, шнель…² – тихо говорит она немцу. Худенькая, как прутик, Лена подлезает под проволоку и садится по другую ее сторону.

Губная гармошка.

Обхватив руками коленки, Лена ждет. Никто кроме часового не знает ее укромного места в высокой траве. Здесь ей спокойно. В бараке, где лежат мама и братик многолюдно, темно и страшно. Там плачут, бредят, там уходят к Богу.

Девочке не понятно, куда именно уходят; она видела только, что тех, кто уходит к Богу, выносят суровые и молчаливые женщины. Уносят в большую яму на окраине лагеря. Но что происходит дальше, Лена не знает.

Люди помогают друг другу, как могут: лежачим больным дают воду, обтирают им лицо и ладони, накладывают повязки из трав.

Лена тоже умеет это делать. Она носит из ручейка воду для матери и брата в металлической консервной банке. Банка мелкая неудобная, но другой посуды нет; донести до барака удается капли.

Девочка боится возвращаться в барак; она не знает, что ее там ждет. Она подолгу смотрит в небо, чтобы понять, что происходит там, у Бога, ничуть не сомневаясь, что видит светло-серые, быстро двигающиеся фигуры. По картинкам, которые когда-то показывала ей бабушка, она знает птиц и зверей и искренне радуется, если

различает среди облаков знакомые силуэты.

Характерный звук отвлек ее внимание. Это подъехала машина с острым неприятным запахом, и люди в зеленых халатах забрали у часового котелок для дезинфекции. Все, теперь в этой части лагеря до вечера никто не появится.

Лена подлезает под проволоку, неслышно подходит к часовому, садится рядом и трогает пальчиком нагрудный карман френча.

– Играй…

Немец расстегивает карман и достает небольшую губную гармошку.

Узкая блестящая пластинка металла завораживает девочку, как дорогая игрушка, что осталась в прошлом – в большом доме бабушки на Лиговке.

Немец держит гармошку первым и указательными пальцами,

продувает отверстия и затем подносит ее к губам.

Появляются первые дивные, прерывающие дыхание звуки! Тихие и печальные, они плывут по просторам озерного края и замирают в густых травах.

И солдат, и ребенок погружаются в волшебный мир звуков, отделяющий их от суровой действительности. В одиночестве, каждый по-своему.

О чем думает солдат, пришедший в этот край, как завоеватель?

Три года пыльных дорог, бомбежек, переправ, карательных экспедиций, насилия над людьми, загнанными в лагеря, леса и болота. Противник – старики, женщины, дети, не представляющие угрозу его стране, его семье…

Он не видит конца этой бессмысленной кампании, хочет домой к семье, к отцу и матери, которым нужна его помощь… Хочет видеть свою маленькую белокурую медхен.

Солдат вкладывает свою грусть в узкие отверстия гармошки, замирая на особо протяжном трепетном звуке, и продолжает думать, глядя вдаль улетающей мелодии: его ждет отправка на н-вое место службы… Непредсказуемое будущее… Его могут взять в плен… Убить…

Солдат вздыхает. Вздыхает и девочка, разделяющая его одиночество и тяжелые мысли.

Лена, кажется, понимает, о чем думает немец. Они думают об одном и том же.

Тонкие нити звуков ведут ее взгляд в небо, где белыми пятнами стынут лужа из молока, снежная горка, фигура бабушки…

Печальные звуки заворачивают за серые бараки, откуда выносят завернутую в серое тряпье очередную жертву тифа… У девочки от страха сжимается сердечко.

Почему вдруг тихо?.. Это немец наклонился вперед, опустил голову и закрыл рукой глаза…

– Играй! – строго говорит ему девочка, и солдат снова начинает водить гармошкой по губам.

Лена вытягивает шею и убегает взглядом за звуком к знакомым образам и картинам, создаваемым бегущими облаками. Вот нежные завитки капусты, под которыми можно спрятаться от братиков,

поиграть с мохнатой гусеницей, упавшей с листа и выгибающей спинку… Ей кажется, что она видит выползающие из облака уши и крупные лапы Рекса и начинает искать глазами туловище собаки…Но Рекс распадается на мелкие бесформенные клочья тумана.

Лена переводит взгляд на бараки и чувствует, как оттуда выползает страх и начинает заполнять ее тельце…

Нет! Она не будет смотреть и на бараки. В силу необъяснимой детской мудрости девочка отгоняет от себя мысли о том, что эти темные бараки опасны и могут стать причиной ее одиночества в закрытом колючей проволокой мире. Но если на них не смотреть, то ничего не случится…

Звуки гармошки вновь обрываются.

– Играй, – требовательно говорит Лена, и странное дело – немец не проявляет и тени недовольства, как будто рядом с ним не маленькая пленница, а кто-то другой, более сильный, и солдат безропотно уступает свое право диктовать волю. Повинуясь ребенку, он подносит гармошку к губам и продолжает грустную песню.

О чем плачет его душа? О молодой ласковой женщине, о маленькой дочери, о том, что война никому не оставляет надежд…

Грустные мысли о безысходности естественным образом рождают дружелюбие и объединяют немецкого солдата и русскую девочку.

Друзья

Солнце почти подошло к зениту, когда Лена на четвереньках выбралась из-под ног Каурой, немолодой, спокойной лошади.

Девочке нравилась ее работа – убирать место привязи лошадей. Для детей, привлекаемых немцами к работе по уборке лагеря, это было самое спокойное и эмоционально привлекательное место. А для маленькой Лены – настоящая игра.

Сегодня на площадке стояло две лошади: мерин Щербатый и Каурая. Их нужно напоить и почистить. Рядом суетились Коля и Саша – ровесник Лены. Миша – интеллигентный, голубоглазый мальчик – старался держаться от лошадей на расстоянии, боялся их.

Мальчики привязывали к уздечкам животных торбы с овсом, меняли солому, выметали ольховыми вениками светло-рыжий помет, носили его в яму и прикрывали листвой.

Особенно тяжело ребятам давался забор воды из колодца. Ослабленные дети вдвоем еле удерживали шест, на одном конце которого был крючок для ведра, а на другом – противовес.

На крючок журавлика – так дети называли колодезное устройство – они вешали не тяжелое ведро, а легкий алюминиевый котелок из амуниции немецких солдат. Котелок плюхался в воду и, опрокидываясь, черпал ее.

Покачивая шест, дети приводили посудину в вертикальное положение, осторожно поднимали наверх, а затем переливали воду в ведро.

Наполнив ведро до половины, мальчики, задыхаясь от тяжести, несли его к привязи и поили лошадей.

Лена в это время ползала под ногами лошадей, выбирая помет, который не могли вымести братья. Девочка была такая маленькая, что могла, не сгибаясь, стоять под брюхом животного. Она совершенно не боялась их.

– Ну, Каулая, дай ногу, – пропуская букву «р», говорила она кобыле. – Лазве не видишь, я убилаю… – и маленьким кулачком тихо понукала лошадь по щиколотке.

Каурая, продолжая жевать, осторожно поднимала копыто и снова ставила его. Этого мгновения девочке хватало, чтобы сделать нужное движение.

– Хо-ло-о-шая-а!– почти пела девочка. – Тепель у тебя чисто… Лена, улыбаясь, гладила ноги и живот лошади, а та негромко фыркала с одной лишь девочке понятной признательностью.

Лена не ограничивалась одним лишь ползаньем под брюхом лошадей. Когда братья уходили за водой, она залезала в ясли и, поднявшись на носочки и озорно смеясь около фыркающей морды, заглядывала в расширенные зрачки лошади, прижималась лицом к ее лбу, гладила скулы… Такую вольность позволяли ей и другие лошади.

– Ну ты, Щелбатый! Скажи, здесь больно? – девочка осторожно трогала на морде коня шрам, спускающийся к верхней губе. – Сейчас я буду тебя лечить, только телпи…

Поплевав на ладонь, Лена осторожно размазывала слюну по шраму, а конь, пораженный чувствами ребенка, переставал жевать и замирал.

От шрама Лена переходила к глазам животного. Огромные, черные и глубокие зрачки завораживали девочку. Она внимательно разглядывала глазницу и, обнаружив в ней мошку, говорила:

– Телпи, Щелбатый. Это не больно…

Облизав пальчик, быстро и уверенно Лена вытирала уголки глаз лошади.

Здесь, у привязи, никто не мешал девочке. Лошади – это ее друзья, теплые и добрые существа, дающие то, чего у маленьких пленников лагеря не было – радость.

Отгоняя слепней, Каурая косит взглядом, недовольно фыркает, машет хвостом.

– Жуки! – понятливо лепечет Лена. – Я вас! – машет она руками на слепней, а затем поднимает березовую ветку и водит ею по крупу животного.

Лошадь трясет мордой, и из торбы выпадает несколько зерен овса.

Подарок! Секунда – и девочка под брюхом Каурой. Она подбирает по зернышку и кладет их в рот.

– Лена, уборка закончена! Идем! Порядок нарушать нельзя, – зовет брат.

Лена с сожалением вылезает из-под ног кобылы.

– Я еще плиду, – обещает она своим четвероногим друзьям.

Вечером, когда все в бараках затихает, девочка шепчет матери: – Здесь холодно. Я буду спать с Каулой… – и решительно выходит из барака.

Девочку никто не останавливает. Она подходит к привязи, гладит лошадь по брюху, а затем, цепляясь за доски, поднимается в ясли и кувыркается в сено. Здесь ее мир – притягательный и необъяснимо-загадочный…

Животное спокойно смотрит на ребенка и прядет ушами. Лена снизу видит морду лошади— ее темные, как ночь, глаза. Белое, теплое облако пара обволакивает девочку. В полудреме далеко-далеко она видит яркие лучики звезд, а совсем рядом – бездонные глаза Каурой.

Колька.

Колька – щупленький мальчик, сравнительно высокий для своих четырех лет. Его огромные глаза под шапкой черных, как смоль, вьющихся волос не по-детски серьезны и печальны.

Колька осторожен. Он знает, что подходить к ограждению лагеря ему нельзя, и наблюдает за всем, что там происходит из-за угла барака, в то время как младшая сестренка бесстрашно стоит у проволоки и голодными глазами смотрит на немца, который спокойно ест из алюминиевого котелка гороховый суп.

Да и какой смысл подходить ближе, если от одного запаха пищи у голодного Кольки сводит желудок, и он теряет сознание?

Падать на виду у администрации лагеря для Кольки не менее опасно, чем выйти на открытое пространство; выяснять, что случилось, никто не будет. В лучшем случае его тельце перевернут пинком ноги.

Мальчик и так на примете. У него даже кличка есть: Швах*!

Немцы очень не любят евреев, и поэтому Колька дышит спокойно только ночью. Днем же старается прошмыгнуть незаметно, иначе «свой» пинок он получит обязательно.

Мальчик пугливо озирается – нет ли опасности? Он не может оставить без внимания маленькую сестренку. Мама велит следить за Леной, поэтому большую часть времени они проводят вместе, держась за руки.

На самом деле в присутствии Лены ему даже спокойней. Если вдруг на пути возникает охрана, Лена быстро выдвигается вперед и, улыбаясь и раскидывая руки в стороны, громко картавит:

– Немец, гутен молган!

– Лена, – будет потом поучать брат, – днем надо говорить «гутен таг».

– Нет, молган…

Коля не возражает.

Взрослых немцы с утра угнали на добычу сланцев и приведут только вечером. У детей свои обязанности: убирать территорию лагеря, приносить из ручья воду, запасать березовые веники, чистить лошадей и выгребать их помет, мыть немцам сапоги, велосипеды и мотоциклы, участвовать в их забавах в качестве мишени…

Пока немцы обедают, ребятня глотает слюни и ждет, что будет дальше. После супа охрана «добреет» и может послать детей в лес за ягодами. В лес посылают только мелких детишек – эти не сбегут. Колька держит наготове пустую консервную банку для ягод, хотя знает, что сначала придется мыть котелки – таков порядок. Котелок должен быть чистым и стоять возле ранца охранника, блаженствующего на траве после приема пищи. Только потом детей выпустят за ворота: «Шнель! Шнель! Айн момент!».

Ягод в лесу видимо-невидимо! Через полчаса с консервными банками, полными ягод, дети возвращаются назад.