– Послушай, но ведь это ты мне жаловался, что она не только детей не хочет, но даже собаку из-за шерсти не позволяет тебе…

– Прекрати немедленно! Иначе мы поссоримся.

– Ну да, поссоримся, как в прошлый раз, когда ты мне просто дал в морду без предупреждения. Другой бы, между прочим, порога твоего больше не переступил, а я…

– А ты снова нарываешься, – Дмитрий сказал это, вовсе не шутя, а почти с угрозой.

Сергей невольно отодвинулся и стал оглядываться. Пол не подметали недели две: под столом валялась яичная скорлупа, а по углам скопились сгустки пыли. В раковине отмокала сгоревшая кастрюля, а единственный цветок в горшке давно беспомощно поник.

– Тебя вот чистоплюем точно не назовешь. Давай-ка лучше кастрюльку найдем и сварим вот это. Есть очень хочется.

Дмитрий заметил наконец, что Сергей все ещё стоит с авоськой, в которой давно оттаяла пачка пельменей.

– Давай, конечно! – Дмитрий сидел за столом там, куда плюхнулся, как только вошел в кухню, и не двигался.

Сергей раздобыл кастрюлю, налил воды, зажег газ.

– А сметанки у тебя не найдется?

– Нет, – Дмитрий поморщился. – Пачка масла, кажется, болталась в морозильнике.

– Что ей в морозильнике-то делать?

– Да я масла не ем.

– Почему? Ел всегда. Ты еще в детском саду выучил и произносил так важно: «Касу маслом не исполтис».

– Не знаю. Я вообще почти не ем. Вот сейчас с тобой если…

Сергей старательно разрывал слипшиеся пельмени, потом махнул рукой и забросил в кипящую воду весь оставшийся ком. Он долго напряженно сопел, наблюдая за тем, что происходит в кастрюле, словно его очень волновала судьба пельменей, потом решительно повернулся и, глядя Дмитрию в глаза своим прямым ясным взором, произнес:

– Хочешь бей, хочешь нет. Я, кстати, не очень-то и боюсь: с медведями живу рядом. Но я должен тебе сказать, потому что никто больше не скажет, а у меня, кроме тебя, и нет никого, ты ведь помнишь. Дело не в том, что я Ольгу не любил, как ты говоришь, а в том, что она тебя проглотила, свела на нет… Молчи и сиди, где сидишь! Я повторять этого больше никогда не буду. Пока вы были вместе, я не лез, согласись. Раз нравилось тебе во всем уступать да потакать, хотел ты того или нет, на здоровье! Был мужик – нет мужика! Зато все чистенько, беленько, пряменько!

«Она еще не переносила ничего в клеточку», – с тоской припомнил Дмитрий, разглядывая задумчиво рубашку Сергея.

Тот, «закусив удила», продолжал, не прерываясь:

– Все по расписанию, что на работе, что дома. И не съешь, ни выпей, а уж закурить… Ладно, я давно не курю: у меня вокруг звери, а ты-то ведь смолил, дай Бог каждому, а тут нет, нельзя, «не здорово». И хуже всего, что это всё правильно! И Ольга твоя – земля ей пухом! – правильная была и тебя любила, но по-своему что ли, как-то для себя: чистый, аккуратно упакованный муж всегда к услугам. Где мой лихой Митька? Мы же с тобой с пелёнок дружим! Я тебя знаю, как облупленного. Ну ты вспомни хотя бы, как мы с тобой в ледоход по льдинам прыгали, ты еще провалился одной ногой, а потом лежал с температурой…

Дмитрий, который слушал друга на удивление кротко, услышав про лед, дернулся, и опять как будто судорога прошла по всему телу.

– Не рыпайся! – Сергей воспринял его движение на свой счет. – Знаю, что говорю не ко времени, да только времени у нас с тобой, друг ты мой, нет. Я завтра обратно лечу, так уж вышло, а ты тут за следующие полгода совсем на дно уйдешь. На тебя уже и сейчас смотреть тошно. Ну на что ты похож? Вспомни ты наконец, что как бы там ни было горько и больно, но все-таки ты существуешь сам по себе как Дмитрий Вербенин, а не как угодливое приложение.

– Ты почему ехать должен? Ты же полгода там, а полгода вроде как здесь… – в голосе Дмитрия звучало искреннее расстройство.

– Приятель мой должен был ехать. Его очередь. А он возьми да женись. Мало того, у него жена на сносях. Ну и куда он, скажи ты мне, теперь?

– Ты что же, так прямо завтра и улетишь?

– Туда рейсы не каждый день, а мне еще поездом до Енисейска, а оттуда километров сто в сторону. Ждать нельзя. В лесу порядок нужен. Копытные мои к кормушке придут… да и мишка без молока соскучится.

– Без какого еще молока?

Сергей улыбнулся.

– Мы как-то утром из домушки вышли, а вокруг какие-то шайбы валяются. Присмотрелись, а это расплющенные банки из-под сгущенного молока. Мы мешок с припасами плохо убрали, а те не дремлют. На следующий день мы уже нарочно банки выставили, а сами – в засаду. Как он ловко: сначала прокусит, выпьет, а на закуску – хряп, и нет банки, одна лепешка.

Сергей вспомнил про пельмени, которые давно превратились в густой суп.

– Ах ты, батюшки! Ну уж, как есть… Не хуже, чем ничего, как говорят в Одессе. Садись хлебать. Впрочем, ты и так за столом сидишь. Сейчас тарелки глубокие найду.

Он порыскал по кухне, быстро наполнил тарелки и, усевшись напротив Дмитрия, сразу опустил ложку в суп. Какое-то время он молчал, быстро заглатывая обжигающее месиво. Дмитрий не притронулся к еде, сосредоточенно глядя в окно. Вдруг он быстро взглянул на Сергея:

– Серёж, возьми меня с собой, в тайгу. Я не буду тебе мешать, – зачем-то прибавил он просительно.

Сергей доел суп, положил ложку, отодвинулся слегка от стола.

– Не возьму. Тебя там медведь заломает. И делать тебе там нечего. Не нужна кабанам твоя латынь.

– Да я не боюсь никого. Мне все равно: медведь так медведь.

– Вот ты что сейчас несешь? Ты медведя только в зоопарке видел, и то я в этом не уверен. Тут приезжали по осени двое красавцев (охотники!): один не нашел ничего лучше – на дерево спасаться полез, а другой в реке по шею дрожал. Хорошо мишка умный попался и в холодную воду не полез, а то ведь они быстрее рыб плавают! И вообще, пока ты суп не съешь, я и говорить с тобой больше не буду.

Сергей повернулся к плите вместе со стулом и замолчал. Дмитрий неохотно взял ложку. Когда он все же съел половину, Сергей вдруг обернулся и воскликнул:

– Слушай, Митя, я, кажется, придумал! Тебе в Ершовск надо, вот куда!

Дмитрий чуть не поперхнулся.

– Куда-куда? Спятил ты, что ли? Я и о месте-то таком не слыхал никогда. Ты что придумал?

– Ты просто забыл. Года три назад мне от бабушки дом достался. Я, может, тебе город и не называл. Я туда ездил всякий раз, как из лесу возвращался. У меня там садик небольшой и огород. Вот ведь апрель уже кончается, а мне придется в лес возвращаться. Не то чтобы я не хотел, но там же земля, а земля рук требует. Ты бы поехал, может, что и посеешь…

– Я посею? В Ершовске? Да я не то что медведя, я, как картошка растет, и то никогда не видел. И потом у Лялечкиной родни был дом в деревне, только я не ездил туда ни разу.

– А, так тебе тоже дом достался. Ну, тогда…

– Ляля продала его как раз перед… Мы еще радовались, что сможем ремонт сделать, в отпуск съездить.

– Ах, продала! Ну ясное дело. Зачем вам в деревню? Вы всё по домам отдыха…

– Не язви, Сергей! Коли не продали бы, как бы я с работы сейчас ушел вот так, в одночасье. Или ты подумал, что я к тебе в тайгу прошусь у твоих копытных хлеб отбирать?

– Ничего я не подумал.

Сергей помрачнел, доел суп, оставшийся в другой тарелке, и молча понес посуду мыть. Зажурчала вода. Сергей всей своей согбенной над раковиной спиной показывал, что не хочет возвращаться к разговору, явно зашедшему в тупик. Он поставил тарелки на сушку и, тщательно вытирая ложки, спросил:

– Ты отца-то собираешься навестить?

– Знаешь, я в Саратове лет пять не был, – Дмитрий тоже рад был сменить тему. – С тех самых пор, как мамы не стало, а отец женился на этой крале из галантереи. Но дело даже не в ней – пусть себе, коли ему нравится! – а в том, что я устал его попреки слушать. Ведь это что было, когда я в Университет поступил древние языки изучать! Сын потомственного инженера с Саратовского машиностроительного и вдруг вместо котлов какие-то мертвые, «никому не нужные» языки! Так что нечего мне там делать.

Друзья помолчали. Оба были недовольны тем, как пошел разговор. Сергей стал поглядывать на большие отцовские часы на левой руке и совсем было поднялся уходить, когда Дмитрий вдруг тихо спросил:

– А Ершовск, это где?

Сергей плюхнулся на стул и радостно затараторил:

– Ершовск? Так ведь это не Енисейск! Километров сто от Москвы будет. И транспорт есть: сначала электричкой до Шараповой охоты, а оттуда автобусом в сторону с час будет. А там – красота! Городишко в излучине реки стоит. Речка, может, и не глубокая, но извилистая, с омутами, с перекатами…

– А что за речка?

– Так Ершовка же! Она в Оку впадает, только не знаю где.

Дмитрий помялся, поерзал на стуле.

– А если бы мне такая бредовая идея все-таки пришла в голову? Ну доеду как-нибудь… А там? Что я там без тебя делать буду? Я и замок, небось, не отопру. Наверняка застыл. И холодно там… Да и с тоски я там помру, на чужбине…

У Сергея от возмущения даже дух перехватило. Он вскочил и принялся метаться по кухне, но разойтись ему было негде, и он беспомощно вскидывал руки.

– На чужбине, говоришь? – наконец взревел он. – Это Ершовск тебе чужбина? Ты еще забыл сказать, что там глина под ногами, грязь по-вашему! Во что тебя только наша столица превратила! Сидишь тут в четырех стенах – от одной до другой рукой достать – а про потолок и не говорю (зато в гробу не тесно будет!). Митя, я же тебе добра хочу! Там – «Русью пахнет…», своей, родной. Там земля без асфальта! Она всю боль твою в себя примет. И с чего ты решил, что в доме холодно? Бабка моя Анфиса и зимой, и летом безвылазно жила, печку топила. И какой замок тебе открывать? Там по соседству Митрофан Кузьмич с Катериной, они и протопят, и помоют. Знаешь, что? Пойду-ка я, мне лететь с утра, а я тут тебя, как красную девицу, уговариваю.

И он решительно двинулся к двери, не забыв прихватить пустую авоську. Хорошо зная друга, Дмитрий понял, что тот действительно рассержен. Вот он сейчас уйдет и на полгода – всё. Ни звонка, ни весточки…

– Погоди, не уходи! Поеду я. Ты хоть адрес скажи, что ли…

– Адрес? Да я его толком и сам не помню: то ли Кооперативная, то ли Советская… а дом 7, это точно. Только адрес тебе не нужен. Кузьмича спросишь, тебе покажут, а мой дом следующий, что пониже…

Сергей подошел, крепко обнял друга и со словами «за что я только люблю тебя, дурака» направился к двери. На пороге он вдруг задержался и спросил:

– Мить, а откуда она вообще взялась?

– Ты что, не знаешь будто? Мы тогда на конференции в Университете познакомились. Ты же перед свадьбой у меня всё подробно выспрашивал.

Сергей замялся.

– Да я не об Ольге. Что ж теперь… Зоя откуда взялась? Вроде рядом какой-то человек жил пожилой. А тут вдруг…

Дмитрий усмехнулся.

– А Зойка, похоже, времени даром не теряла. Переехала она по обмену с полгода назад. С мужем развелась и переехала. Езжай-ка ты, друг мой, подальше и побыстрее!

Сергей уже сбегал с третьего этажа, когда услышал сверху «спасибо тебе». «Ну, слава Богу! Поедет», – подумал он и, выйдя из подъезда, прибавил шагу.

3.

«Не поеду я никуда. Сергей успокоился, и хорошо. Могу же я в конце концов передумать», – пробормотал Дмитрий, закрывая дверь. Потом он вошел в комнату, давно утратившую жилой вид, и сел на диван. На спинке валялась его одежда, чистая вперемешку с грязной, убрать которую было лень, а главное – зачем? На столе – несколько раскрытых книг, распластанных корешками вверх: попытка уйти в «Войну и мир» или «Евгения Онегина» (вечное лекарство от любой хандры) к успеху не привела. Он посмотрел на любимые, оказавшиеся беспомощными книги. «Что-то со мной и впрямь не так, если я уже даже Пушкина читать не могу. А ведь сколько я ей читал вслух, на концерт Смоленского приглашал (как он верно Онегина читает!), а она послушает-послушает и опять про своих Стругацких…»

Дмитрий подошел к полкам, вынул «Сказание о Тройке», полистал. «Актуально, – говорила, – прозорливо… Даже в память о ней читать не стану. Фантастика со сказочными мотивами, да еще якобы философским подтекстом… Что они все, интересно, вообще понимают под философией? Очевидно, не то, что я». Он брезгливо повертел книгу в руках и засунул подальше на верхнюю полку.

«Я всегда считал, что Лялечка имеет право на свои пристрастья, пусть даже они совсем не схожи с моими. О вкусах не спорят. Я так уже десять лет лукавлю. Удобное выражение! На самом деле с этим de gustibus… – большая проблема. Я и студентам сколько раз пытался втолковать: что плохо, то плохо и есть. А если тебе это нравится, тем хуже для тебя, а оно лучше не станет. Мне на это: всем нравится. Понимай: ты один урод. Я и не спорю. Сложнее всего выработать объективный критерий. Он для большинства всё равно окажется субъективным. Это все равно как Сергею объяснять, почему я Коровина люблю, а Шишкина нет, и это при том, что оба – замечательные художники. Сергей видит лес, и ему нравится. Особенно, если с медведями. Что меня вдруг дернуло в тайгу запроситься? Хорошо хоть Сергей меня насквозь видит.

Меня поражает, какими мы с Лялечкой были разными. Нет, конечно, все люди разные, даже родные, но что-то же объединяет. А тут… Мы же в Москве живем! Жили… Я её в музей, в консерваторию… Как мне нравится, когда живые инструменты дышат! У струнных любое прикосновение внутри отзывается. А она и нет не говорит, чтобы не обидеть, наверное, и идти не идет. Зато таскала меня в Черноголовку на концерт Окуджавы. «Ах, Арбат, мой Арбат…» А мне-то что? Я вообще из Саратова. Сентиментально, да еще с дурным вкусом. Лялечка, бывало, и дома напевала что-нибудь из его репертуара. Ну это я уж воистину «под управлением любви» только и мог вынести. Господи! Как пусто без неё! Как я любил её улыбку, заботливый взгляд, её непослушные короткие волосы…

Я тогда на концерте всё на лица глядел. В жизни столько физиков разом не встречал. Они все слушали его как завороженные, словно пророка какого, и будто не было в их представлении ничего прекраснее. Про косточку мне тогда скорее понравилось. «Моя Дали» в красном… Это прозвучало. У Лялечки, как выяснилось в антракте, оказалось много знакомых среди физиков. Она бегала повсюду, здоровалась, а со мной никого не познакомила. Я не то чтобы обиделся, но, скорее, удивился… Постеснялась? Москвичка с широким кругом общения, а тут муж из Саратова, да еще латинист. Действительно, нехорошо. А откуда у нее столько знакомых физиков? Не знаю и уже не узнаю никогда. Я почему-то о её прежней жизни, до нашей встречи, не спрашивал ничего, а она сама не рассказывала».

Перемалывая в себе по обыкновению разные эпизоды их совместной жизни, Дмитрий невольно находил всё больше неразрешимых уже вопросов. Ему стало казаться, что лет десять своей сознательной жизни он прожил, будто приняв условия какой-то неведомой ему игры. «Это напоминает: черный с белым не берите, да и нет не говорите…», – подумал он, пытаясь найти на кухне сахар, но сахар кончился. «Однако тут не ясно было, кто останется в выигрыше, а кто проиграет». С кружкой горячего чая он вернулся на диван. «А кто сказал, что должны были быть проигравшие? Мне нравилось с ней жить. Я любил её».

Он сделал глоток и вслух прибавил:

– Но правила всё же были. Иначе откуда сама мысль об игре?

Он поставил кружку на стол и тут же вспомнил: «Нельзя ставить кружки на стол, не подставив тарелочки. Кружочки остаются. Верно, но теперь пусть остаются! Теперь пусть».

Дмитрий взглянул в окно. Над домом напротив, где одно за другим загорались окошки, небо в свете фонарей приобрело зелено-синий оттенок. В комнате было темно, и от этого еще ярче высвечивался этот жалкий клочок вечернего неба. «Что же я буду делать завтра? – беспомощно думал Дмитрий. Я – безработный. Смотреть ничего не хочу, читать ничего не могу. В Саратов не поеду. Остается Ершовск…» Он не заметил, как заснул на диване.

Ему показалось, что сон его не прерывался, когда объявили Шарапову охоту. Он выскочил, едва успев схватить сумку, и прямо с платформы увидел хвост удалявшегося автобуса. Поезд ушел, и стало тихо. Ни души.

Ему было муторно, оттого что он почти ничего не ел в последнее время. По кривым ступенькам он спустился к столбу, на котором висела дощечка в виде стрелки с размытой надписью «Ершовск». Дмитрий огляделся. У невзрачных строений, прилегающих к железнодорожному полотну, рядом с остановкой стояла бочка на колесах. Толстая тетка в грязном белом халате перемывала под тонкой струйкой воды стеклянные кружки. Вокруг по-прежнему никого не было. Она с привычной любознательностью разглядывала Дмитрия, так что даже забыла закрыть торчавший из земли кран.

– На Ершовск скоро пойдет? – поздоровавшись, спросил Дмитрий.

– Так только ушел. Как вернется в город, обратно поедет. Час с лишним будет и то, если его Валентина не перехватит огород копать. В этом году высохло рано. Кваску налить?

Дмитрий поморщился, вспомнив, как Лялечка смеялась, что в таких бочках лягушки водятся, и согласился. Усевшись на перевернутый ящик, Дмитрий невольно начал озираться, нельзя ли где-нибудь что-нибудь съесть. Тамара поймала его взгляд.

– Голодный, небось. За углом магазин. Туда вчера хлеб завозили. Может, осталось чего.

Дмитрий метнулся за угол, но тетка тут же закричала вдогонку, словно испугалась, что не узнает самого главного.

– А ты к кому в Ершовск? К Грушиным, что ли?

– Я вернусь. Мне же автобус… – он быстро повернул и сразу увидел желанную дверь.

На прилавке в банке стояло мутное подсолнечное масло. В картонной коробке покоились серые макароны, а на полке он сразу заприметил две буханки черного хлеба.

Усевшись снова на ящик и оторвав ломоть от буханки, он забрал с подноса свой квас и полюбопытствовал:

– Грушины, это кто?